Категории: Измена | Зрелые
Добавлен: Сегодня в 15:17
макушку, на вздрагивающие плечи. И такая щемящая, снисходительная нежность поднялась у неё внутри — самой жарко стало. С Геной они тридцать лет душа в душу, да только Гена — кремень. От него ласки лишней не дождёшься: пришёл, поел, ночью в темноте навалился молча на пять минут, своё взял и на боковую. Да и то, когда это было! А в Тамаре нерастраченной бабьей похоти и мягкости за годы скопилось через край. И столичный деверь — помятый, напуганный, затравленный холёной женой — вдруг показался ей таким слабым, таким податливым.
Она шагнула вплотную, широко расставила ноги и встала прямо между его разведённых колен, запустив обе руки в его редкие, влажные волосы.
— Ну, будет тебе, будет, — заворковала она, притягивая его голову к себе. — Горе какое нашёл. Живы-здоровы все, и ладно. Дом большой, картошка в подполе своя. Прокормим, не выгоним.
Дмитрий не отстранился. Наоборот, ткнулся мокрым лицом прямо в её мягкий живот, обхватил руками за широкую талию и крутые бока. А когда Тамара уселась на диванчик рядом, увлекая его за собой, он потянулся выше и зарылся лицом в распахнутый ворот её халата, прямо в горячую, потную от жары ложбинку между титек. Какая же она была мягкая! Огромная, сдобная, дородная. После следящей за собой худой, сухой Ольги — как в пуховую перину провалился. Тамара гладила его по затылку, перебирала волосы, приговаривая что-то ласковое, какую-то убаюкивающую чепуху, а Дмитрий дышал ей в мокрую кожу и чувствовал, как в штанах начинает наливаться член.
Он шумно выдохнул, и его губы сами мазнули по крутому белому склону над бежевой чашечкой лифчика. Потом ещё раз, смелее, влажно приоткрывшись и оставляя мокрый след. Его ладони на её боках сжались, спустились ниже и с силой ухватили через тонкий ситец широкие, мясистые ляжки.
Тамара замерла. Дрожать он перестал, дышал теперь тяжело, обжигая ей кожу, и тёрся носом и открытым ртом о её грудь, пытаясь зубами и губами сдвинуть край плотного бюстгальтера.
У Тамары от этой его робкой собачьей жадности между ног сразу сделалось горячо и липко. Ольге он, сломленный, жалкий, наверняка был поперёк горла, а вот Тамару это завело. Мужик. Городской, важный, а тычется в сиську, слюни пускает и руками за юбку цепляется. Милота.
— Ишь ты, маленький — усмехнулась она, глядя сверху, как он слюнявит её лифчик. — Совсем тебя твоя королева голодом заморила, да? По бабьему телу соскучился?
Дмитрий поднял глаза. Мутные, испуганные от того, что он сделал, и что хотел сделать, но на дне такая голодная, пошлая тоска, что Тамара только головой покачала.
Она убрала руку с его затылка. Взялась за собачку молнии на халате и медленно потянула вниз, до самого подола. Полы разошлись, открывая полные колени и полный живот. Тамара завела руки за спину, щёлкнула крючками и стянула широкие, врезавшиеся в кожу лямки лифчика с плеч.
Тяжёлое, налитое вымя вывалилось наружу, мягко колыхнувшись. Две огромные, ослепительно белые дыни с широкими коричневыми блюдцами ареол и крупными, бугристыми сосками, которые тут же набухли и встали торчком.
Дмитрий сглотнул, не в силах отвести глаз от этого манящего бесстыдства. На мгновение он подумал о жене, но лишь на мгновение. Слово “измена” даже не мелькнуло в его сознании.
— Ну, чего пялишься? Иди сюда, маленький, — тихо, с усмешкой скомандовала Тамара и взяла свою правую грудь снизу полной ладонью, чуть приподняла, выставляя тёмный сосок прямо перед его губами, а второй рукой надавила ему на затылок. — Пососи тёти Томину титьку, пососи, маленький. Никому не скажу.
От этих ласковых, особенно грязных слов у Дмитрия окончательно сорвало
Похотливая сучка