вагинальные соки, а потом начала ласкать пышную Машину грудь.
— Знаешь, Машка, а я тебе всегда завидовала, потому что у тебя сиськи больше, чем у меня. И жопа больше, — сказала блондинка.
— Зато у тебя волоса красивые, — сказала Маша, перебирая Ирины светлые локоны.
— Что есть, то есть, — улыбнулась Ира.
— Знаешь, Ира, а ведь мы после всего, что было, получается, тоже эти... как их... Ли... ла...
— Лесбиянки, — подсказала Ириша.
— Да, именно.
— Получается, что так. Но мне это даже нравится.
— Мне тоже, — сказала Маша и нежно прижалась к обнажённой подружке.
Они лежали голыми на кровати ещё пару часов, после чего, обнявшись, уснули.
Так и начались лесбийские отношения Иры с Машей. Правда, девушки всё-же старались скрывать свою "любовь-романтику" от окружающих, ибо за однополые связи при советской власти можно было загреметь в тюрьму или в сумасшедший дом.
А через полгода состоялся ХХ съезд КПСС, на котором Хрущёв развенчал культ личности Сталина, и в СССР подул ветер перемен. Началась эпоха оттепели. Конечно, до той свободы, которая наступит в стране тремя десятилетиями позднее, при Горбачёве, было явно далеко, но по сравнению со временами жёсткого сталинизма, когда за неосторожно сказанное слово можно было получить бесплатную путёвку в солнечный Магадан, а то и пулю в затылок, даже эти годы казались раем. Люди смелели просто на глазах и пытались прощупать всё новые пределы дозволенного.
Наступили перемены и в жизни наших девочек, особенно у Иры. Во-первых, им удалось снять комнату в двухэтажном деревянном доме недалеко от вокзала. Во-вторых, из лагерей начали массово выпускать политических заключённых. Не обошла эта участь и маму Иры. Правда, когда та узнала, что Ира стала лесбиянкой, отреклась от собственной дочери. Что блондинку не сильно-то и расстроило.
— Тоже мне, мать называется... Ну и хрен с ней. Ведь у меня есть ты, — говорила Ира Маше.
— А у меня — ты, — отвечала ей брюнетка.
Примерно в это же время в СССР набирала популярность субкультура стиляг — молодых парней и девушек, которые одевались во всё яркое, слушали западную музыку и добавляли в свою речь всякие модные английские словечки. Начиналось всё это, конечно, с центральных городов СССР, Москвы и Ленинграда, но потихоньку волна "стиляжничества" докатилась и до Сибири.
Как то раз тёплым майским вечером 1957-го девушки прогуливались по улице Ленина. Вдруг они увидели, как навстречу им идёт стайка молодых парней и девушек в яркой одежде. Они весело шутили, болтали и дурачились.
— Ты только посмотри, какие классные шмотки! — с восторгом сказали Ира подружке. — Вот бы нам такие.
— Такую одёжку нигде не достанешь, — сухо ответила Маша. — Она явно сшита на заказ и за немалые деньги. А наш советская лёгкая говнопромышленность такое не выпускает. Это я тебе говорю, как работница швейного производства.
— Ну ведь сшить-то может.
— Может, но не хочет. У нас есть план: шить то-то и то-то. И пофиг, что одежда, которую мы производим, является полным убожеством, пофиг, что её покупают лишь потому, что купить больше нечего. У Госплана и Минлегпрома на это иная точка зрения.
— Значит надо и себе заказать такую же одежду.
— Надо бы, да где денег взять? Зарплата у меня не ахти, у тебя тоже. Да и плюс ко всему за съём жилья отдавать надо.
Ира приуныла, но вдруг на её лице появилось озарение.
— А мы подзаработаем денег, — заявила она Маше.
— Пфффф, — фыркнула Маша. — Где мы их подзаработаем по-твоему?
— А мы путанами станем.
Маша округлёнными глазами посмотрела на блондинку.
Невиданный клев