его наволочку, и ударила снова. Потом ещё раз, и ещё, попадая ниже, по сгибу бедра.
Задница горела, а между ног сделалось мокро и скользко. Левой рукой она нырнула под себя, просунула пальцы в горячую, хлюпающую промежность и принялась кружить по твёрдому, набухшему клитору. Она дрочила, поглаживая ремнём побитую задницу, пуская слюни на подушку дяди Гены. Но ей хотелось ещё.
Катя вывернула правую руку с ремнём, перехватила его короче и, разведя колени как можно шире, примерилась и хлестко ударила кожаным концом прямо снизу, по своим мокрым половым губам.
— Ай! — вырвалось у неё. Она тяжело задышала, погладила промежность ремнём, размазывая по нему свои соки, и снова стегнула себя по пизде, сильнее.
Катя кусала подушку дяди Гены, всхлипывала, оставляя на ткани мокрые пятна слюны, шептала прямо в наволочку:
— Ещё... Дядя Гена, ещё, пожалуйста... Выпори меня, я плохая, я опять не слушалась... Трахать меня надо, дядя Гена, возьми меня, меня всю...
Два пальца левой руки до упора вошли в узкую, сжимающуюся дырочку, а правая рука в последний раз больно стегнула ремнём прямо по клитору. Катю выгнуло дугой на чужой постели, она замычала. Ноги свело судорогой, пальцы намертво вцепились в края матраса. Она отбросила ремень, схватила его подушку и засунула между ног. Тёрлась о нее, размазывая соки, по наволочке, постанывая, дрочила клитор. В голове какая-то совершенно очумелая пустота. Спазм пробежал по телу волной, и Катя, прикусив ремень, чтобы не закричать кончила.
На подушке осталось большое влажное пятно. Быстро приведя комнату и себя в порядок, вернув на место ремень, Катя поспешила на воздух, продышаться.
***
Тем временем в дальнем конце огорода, отгороженном от дома и соседских крыш стеной старой малины и развесистой яблоней, стояло полное безветрие.
Максим принёс от бочки очередную полную лейку, поставил её в межу и вытер лоб. Алина сидела на корточках в рядке клубники в своём лёгком, выцветшем на солнце ситцевом сарафане и споро выдирала с корнем сорняки, бросая траву в ведро.
— Слушай, а чего она у вас такая сучка бешеная? — спросила Алина, не поднимая головы от грядки. — Ей слово скажи по-хорошему, она сразу кидается.
Максим усмехнулся, глядя сверху на её русую макушку и загорелые плечи.
— Она с детства такая, — ответил он. — Вечно всем назло делает, будто специально нарывается. Родители с ней просто связываться устали, да и я забил давно.
Алина бросила последний пучок травы в ведро, выпрямилась во весь рост и отряхнула ладони от сухой земли, убрала прилипшие ко лбу волосы. Внимательно посмотрела по сторонам. Тихо. Жарко.
— Макс, оставь ты эту лейку, — тихо позвала она, и в её тёмных глазах появился знакомый насмешливый прищур. — Иди сюда. Хочу тебе кое-что показать, пока мы одни.
Максим послушно перешагнул через грядку и остановился перед ней. Алина стояла спиной к старой яблоне, в полутени низких веток. Опустив руки, она взялась пальцами за подол своего ситцевого сарафана и медленно, глядя брату прямо в лицо, подняла ткань до самого пояса.
У Максима перехватило дыхание.
Никаких трусиков на ней не было, а ещё... Густые тёмные кудряшки, которые он с замиранием сердца снимал ночью в свете фонаря, исчезли без следа. Вся её промежность, округлый лобок были чисто, до абсолютной гладкости выбриты. На ярком дневном свету её полные, сомкнутые половые губы и узкая розовая щёлка между ними открылись совершенно беззащитно и блестели от выступившей влаги.
— Я утром в бане специально для тебя побрила, — прошептала Алина, чуть шире расставляя босые ступни на тёплой земле. — Нравится?
Стыдливое возбуждение залило её лицо. Сердце колотилось от того, что она сама,
Яблоки