Андрей шагнул к ней — не быстро, как будто всё ещё давал ей время передумать. Но Эльвира не отступила. Тогда он положил ладони ей на лицо, осторожно, будто держал что-то хрупкое, и поцеловал.
Поцелуй вышел мягким, как всегда. Тёплым, неторопливым, с лёгким привкусом мятной жвачки. Его губы двигались бережно, спрашивали, а не требовали. Так целовал только Андрей — и, может быть, именно поэтому в голове у Эльвиры, как назло, всплыл Павел.
Павел целовал иначе. У него не было этой осторожности. Он сразу прижимал её к стене, вжимался всем телом, и губы у него были жёсткие, требовательные, как будто он уже знал, что она ответит, и не собирался ждать. Его язык сразу оказывался у неё во рту, глубоко, настойчиво, а ладони уже лезли под платье, сжимали бёдра, задирали подол. С Павлом поцелуй никогда не был просто поцелуем — он всегда был началом, первым движением к тому, ради чего она пришла.
Андрей всё ещё целовал её — мягко, бережно, с той самой нежностью, от которой у неё раньше подгибались колени. Его большие пальцы гладили её скулы. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился.
А Эльвира стояла в прихожей своей квартиры, отвечала на его поцелуй и видела перед собой другого мужчину. Видела, как Павел смотрит на неё сверху вниз, расстёгивая ремень. Слышала его дыхание — тяжёлое, сбитое. Чувствовала, как его ладонь ложится ей на затылок, сжимает волосы, наклоняет голову так, как ему нужно.
И это её не останавливало.
Наоборот. Она подалась вперёд, прижалась к Андрею плотнее, запустила пальцы в его волосы на затылке — короткие, мягкие, совсем не такие, как у Павла. Она целовала его глубже, чем обычно, и, может быть, впервые за два года в этом поцелуе было что-то жадное. Что-то от Павла.
Андрей почувствовал это — она поняла по тому, как дрогнули его пальцы на её лице, как он на секунду замер. Но не отстранился. Только выдохнул ей в губы и поцеловал снова, уже смелее, будто она наконец пустила его дальше.
А Эльвира закрыла глаза и позволила себе не выбирать. Пусть будет Андрей — здесь, сейчас, с его тёплыми ладонями и осторожными губами. А Павел останется там, в голове, как тень, как привкус, как то, чего Андрей не знает и, может быть, никогда не узнает.
Она не остановилась. Она потянула Андрея за ворот свитера, притянула ближе, и он сделал шаг, прижав её спиной к стене прихожей — почти так же, как это делал Павел. Почти.
Она потянула Андрея за ворот свитера, притянула ближе, и он сделал шаг, прижав её спиной к стене прихожей — почти так же, как это делал Павел. Почти.
Андрей не стал ждать, пока она передумает. Он подхватил её под бёдра, поднял, и Эльвира обхватила его ногами, чувствуя, как напряглись его руки. Он понёс её в комнату, не разрывая поцелуя, и опустил на кровать. Свитер полетел на пол, за ним — её платье. Впервые за два года между ними не осталось ткани, только кожа, дыхание и тишина квартиры, в которой не было никого, кроме них.
Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза, и Эльвира выгнулась под ним, впившись пальцами в его плечи. Андрей двигался осторожно, будто всё ещё боялся сделать больно, но с каждым толчком становился увереннее, слышал её дыхание, ловил каждый стон. Она кончила первой — негромко, уткнувшись лицом ему в шею, и он следом, сдавленно выдохнув её имя.
Они не вылезали из постели до утра. Засыпали, просыпались, снова тянулись друг к другу. Утром Эльвира сварила кофе,
Что такое "Омораси"