Андрей нарезал сыр, и они ели прямо в кровати, сидя на смятых простынях. Потом снова занимались любовью — уже не так осторожно, смелее, жаднее. Днём пили чай на кухне, стоя босиком на холодном полу, и возвращались в постель. Так прошли все выходные: кровать, кухня, кофе, чай, его руки, её губы, и снова кровать.
В воскресенье вечером Андрей собрал рюкзак. В прихожей поцеловал её долго, прижав к себе, и сказал, что позвонит, как доедет. Эльвира закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире пахло им, и простыни ещё хранили тепло. Она постояла так с минуту, потом прошла на кухню, налила себе чай и села у окна. Выходные кончились. Завтра — учёба, и где-то в телефоне — непрочитанное сообщение от Павла.
Эльвира взяла телефон и открыла сообщение от Павла. Оно было коротким, как всегда: адрес и время. Она написала в ответ одно слово — «иду» — и отложила телефон на подоконник.
В квартире было тихо. Чай остывал в кружке, за окном темнело. Эльвира встала, сняла домашнее платье и осталась в нижнем белье — простом, хлопковом, том самом, которое Андрей осторожно стягивал с неё все выходные. Накинула плащ, затянула пояс, сунула ноги в кроссовки и вышла, не взглянув в зеркало.
По дороге она думала об Андрее. О том, как он смотрел на неё, когда входил, — будто боялся, что она исчезнет. О его ладонях, тёплых и бережных. С ним было хорошо. По-настоящему хорошо, как бывает, когда тебя любят и не торопят. Но сейчас она шла к Павлу, и с каждым шагом внутри поднималось другое — острое, нетерпеливое, то, чего Андрей не давал, потому что не знал, что так можно.
Павел давал ей другой секс. Другое наслаждение — без границ, без табу. С ним не нужно было быть нежной, не нужно было бояться, что подумаешь о ней плохо. С ним можно было хотеть всего, просить, требовать, стонать в голос, царапать спину и не извиняться. С Павлом она не была той Эльвирой, которая варит кофе по утрам и смеётся над шутками Андрея. Она была другой — жадной, мокрой, распахнутой настежь.
Она поднялась на восьмой этаж. Дверь открылась раньше, чем она успела нажать звонок. Павел стоял на пороге, босой, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на неё так, будто знал, что под плащом ничего нет.
— Долго, — сказал он.
Эльвира шагнула через порог, и он сразу прижал её к стене, запустил руку под плащ, нащупал бедро, сжал. Она выдохнула и подалась ему навстречу, чувствуя, как всё, что было с Андреем, отступает куда-то далеко — в другую жизнь, которая осталась за закрытой дверью.
Павел не стал тратить время. Он рванул пояс плаща, распахнул его, и Эльвира осталась перед ним в одном белье — простом, хлопковом, том самом, которое Андрей стягивал с неё все выходные. Павел окинул её взглядом, усмехнулся уголком рта и провёл ладонью от шеи вниз, до резинки трусов.
— Скучала, — сказал он не вопросом.
Она не ответила — просто потянулась к его ремню, расстегнула, дёрнула вниз молнию. Павел перехватил её запястья, развернул лицом к стене, прижался сзади. Его член уже стоял, твёрдый, и он тёрся им о её ягодицы сквозь тонкую ткань, пока его руки сжимали её грудь, мяли, тянули соски через лифчик. Эльвира застонала, упёрлась ладонями в стену, выгнулась.
— Проси, — выдохнул он ей в затылок.
— Хочу тебя, — сказала она сразу, без игры. — Сейчас. Прямо здесь.
Он стянул с неё трусы, не церемонясь, развернул к себе и подхватил под бёдра.
Пятница-развратница