талии. И в этом было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Вот женщина, которую я знал всю жизнь. И вот женщина, которую я, кажется, только сейчас увидел по-настоящему. Не мать, не уставшую жену — а просто женщину. И от этого взгляда, от этой перемены во мне самом становилось тепло и немного не по себе, будто я влюбился заново — в кого-то, кого знал всегда.
Обернувшись у двери комнаты, смеясь, сгребла с пола мою футболку и скрылась за углом.
Я слышал, как она гремит чашками, как набирает воду, как зажигает газ. Обычные звуки. Но сегодня они звучали иначе — будто это была не просто утренняя рутина, а продолжение чего-то большего.
Я лежал ещё минуту, глядя в потолок. Потом встал, натянул плавки и пошёл к ней.
На кухне пахло кофе и чем-то ещё — она уже что-то жарила. Стояла у плиты, босиком, растрёпанная, в моей футболке — длинной, до середины бедра, — и напевала себе под нос.
— Ты чего? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ничего. Просто смотрю.
— И как? — она обернулась, и в её глазах плясали смешинки. — Нормально выгляжу? После всего?
— Ты выглядишь как женщина, которая перестала прятаться. И которую любят.
Она засмеялась — легко, звонко, как не смеялась, наверное, много лет. И от этого смеха у меня внутри что-то перевернулось.
— Ты не представляешь, что для меня значат эти слова, — сказала она, отсмеявшись. — Я так долго была просто «мамой» и «женой». Просто функцией. А тут — ты говоришь «женщина, которую любят». Это как... как снова получить имя.
Она протянула мне чашку — ту самую, с синим ободком, — и на секунду наши пальцы соприкоснулись.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Но я не хочу уезжать. Пока не хочу. И я знаю, что это неправильно, и знаю, что рано или поздно придётся решать — про отца, про всё это. Но не сегодня. Сегодня я хочу просто... быть. С тобой. Вот здесь, на этой кухне, с этой яичницей, которая, кажется, подгорает.
Она отвернулась к плите, засуетилась, а я стоял с чашкой в руках и смотрел, как она двигается — как заправляет волосы за ухо, как морщит нос, когда что-то шипит на сковородке.
— Мам, — сказал я.
— Мм?
— А ты сейчас счастлива? Вот прямо сейчас, в эту секунду?
Она замерла. Обернулась — медленно, будто давая себе время подумать.
— Знаешь, — сказала она, — я, наверное, не знаю, что такое счастье. Я разучилась его узнавать. Но вот сейчас — у меня внутри тепло и спокойно. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Если это счастье — то да. Я счастлива.
Она подошла ко мне, взяла мою чашку, поставила на стол. И обняла меня — крепко, обеими руками, уткнувшись лицом в плечо.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За цветы. За то, что позвал. За то, что не оттолкнул. За эту ночь. За то, что ты есть.
Я обнял её в ответ — и мы стояли так, на кухне, среди запаха подгоревшей яичницы и кофе, и я чувствовал, как её плечи расслабляются, как она выдыхает что-то, что держала в себе очень давно.
Граница, которая стёрлась ночью, не вернулась утром. Она просто перестала существовать.
Глава 11. Новые открытия
Отпуск закончился в конце мая, а она осталась.
Я вышел на работу — и впервые за много лет не считал часы до конца дня. Не потому, что работа стала интереснее. Теперь я знал, что вечером вернусь не в пустую квартиру, а в наполненную жизнью, наполненную
Лесбийский уикенд