Дома я ел суп и был настолько рад, тому, что со мной произошло, что каждая фибра души прыгала и бегала по коже.
Даже страшная, заплесневелая обстановка дома не могла сломать мой "чудо-настрой". Я теперь не девственник, подумать только.
— А чего ты такой довольный и рот до ушей ? У тебя "пиневмония" ? Аль, врешь мне ? — спрашивала уставшая мама, попивая окрошку.
— Да ничего, думаю вот на врача поступать, мне тётя Надя обо всем рассказала и о поступлении и историях различных, как она в Можайске людей спасала. — Начал я восторженно
— Людей ? да у этой суки аристократской веры нет. Все эти интелегенты паршивые, наш народ и повели на войну, где отец твой, а ты радуешься и к ним хочешь — Злобно приговаривала мама. — Крестьянин ты, Максимка, им и подохнешь, как я, зачем судьбёнку свою смущать ? — спрашивала мама, убирая со старого дощатого стола тарелки на печь.
Мне было плевать, что говорила мама и я просто пошёл к Надежде.
— Куда это ты ? Вечер на улице хоть бы, траву покосил, смутьян !
— Траву ? Трава не чирий — подождёт с некоторой злобой произнес я и пошёл на улицу.
В деревне пели старички, напиваясь самогоном, кутили бабы и бегала разная детвора, попрашаиничать.
Скот табунами отправили обратно по стойлам на фоне кровавого заката, а по радио Левитан рассказывал про вновь захваченный город нашей армией.
Я знал, где живёт Надежда Владимировна, но боялся идти к ней, хотл после её признания кто угодно мог бы сказать "иду к своей жене".
Однако идти с пустыми руками было попросту не красиво, поэтому я забежал к Салтыковичу, чтобы взять в долг цветы и банку сгущёнки.
Я зашёл в его грубо обструганный, маленький домишко с полусгнившей дверью. Зайдя, увидел краснощёкого Салтыковича, попивающего самогон. Рядом сидели его собутыльники курили и пили, нахваливая Салтыковича за его праведность, за верность народу, за "гражданскую" в которой, он был за казаков, но об этом умалчивал.
На столе стоял ржавый самовар, рядом целая кастрюля с супом. Там же, стоял целый ковш с маленькими помидорчиками и огурчиками. На печи, которая стояла напротив койки Салтыковича, расположилась разная утварь, а также его "картины" которые, он рисовал.
Да, он был художником и за это его ещё больше любил наш представитель деревни Шуляк, называя его "Кровью советского народа". "Вот он ! Пример советского, народного художника !" И именно этот народный художник ставил на счётчик всё население и вместе со своими собутыльниками-шестерками собирал сливки с баб или слабых стариков. Мужчин, которых он раньше боялся не было и некому было дать отпор ему.
Вот уже четыре года, Салтыкович, буквально, стал "коршуном"пролетая и запугивая и так запуганных баб, которые не просто без боя отдадут все свои ресурсы, но сочтут это за благо. Как же ! Помочь Салтыковичу !
Вобщем, Салтыкович стал руками председателя сельсовета. Председатель отдавал крепкий алкоголь и разные продукты с тушёнкой и папиросами на которые всегда был спрос, а Салтыкович запугивал "буйных" стариков не желающих работать, участвовать в разных социалистических гонках по урожаю, заставлял народ делать то, что нужно для правильного "социалистического строя".
Домик Салтыковича был небольшой, и комнат соответственно было мало. В первой было что-то похожее на умывачную, во второй жил он.
Там была его постель, стоявшая в углу, а под ней лежали десятки испорченных солений, которые он прятал, чтобы не делиться, а когда они стали не нужны, то как самый "лучший" друг раздовал эти подарки всем подряд.
— Покосишь мне тогда весь околоток, понял ? — сказал гордилевый
Валеркина мать - сладкая женщина