Утро было сырым, роса блестела на траве, а петухи орали, как на бойне. Я не спал, глаза жгло, башка трещала, будто после браги. Внук спал, его рожа была спокойной, будто он не драл Клавку под моим носом. Всю ночь перед глазами стояла она — её пышная попа, тяжёлые сиськи, хриплые стоны. Стыд за то, что подглядывал, за то, что тёр свой старый хер, как пацан, резал, как нож, но похоть жгла сильнее — Клава, горячая, живая, разбудила во мне зверя, которого я думал, давно сдох. Надо было разобраться, пока сплетни не поползли, пока баба Нюра или тёска не пронюхали.
Я натянул рубаху, вонючую от пота, и потащился к ней. Солнце едва вылезло, воздух пах сырой землёй и дымом от печей, собака лаяла где-то, телега скрипела вдали. Спина ныла, колени хрустели, но злость гнала вперёд, как кнутом. Сапоги чавкали по грязи, я шёл через луг, сердце колотилось — от гнева, а может, от того, что знал, как она выглядит без тряпок.
Её дом стоял тихо, забор покосился, простыни сушились во дворе, болтаясь на ветру. Клава была у колодца, тянула ведро, платок сбился, седые волосы торчали, а кофта обтягивала её сиськи, колыхаясь, когда она дёргала верёвку. Я кашлянул, она обернулась, её тёмные глаза сузились, будто почуяла беду.
— Клавдия, разговор есть, — начал я, голос хрипел, как у пса. — Что ж ты творишь?
Она поставила ведро, вытерла руки о фартук, пальцы дрогнули, но рожа была твёрдой.
— Чего тебе, Пётр? — бросила она, голос резкий, но с тревогой. — Выкладывай, не тяни.
— Не тяни? — рявкнул я, шагнув к ней, гравий хрустнул. — Ты с моим внуком путаешься, старая шалава! Вчера видел, как ты под ним в спальне извивалась, как сука!
Её щёки вспыхнули, она отступила, сжала фартук, но глаза метнули злость.
— Подглядывал, хрыч старый? — огрызнулась она, голос задрожал. — А твой пацан сам ко мне лез, помогал по дому! То что я делала, поможет ему в будущем в жизни, будет знать как с бабами обходиться.
Ты его совратила, Клав! Он только в 7 классе, а тебе за шестьдесят! Позор, если б кто узнал на всю деревню!
— Никто не знает! — крикнула она, глаза заблестели, голос сорвался. — Не смей, Пётр, не трынди никому!
— А что, если скажу? — прошипел я, шагнув ближе, её запах — мыло, пот, бабская тёплость — ударил в нос. — Расскажу, как ты мальчика в койку затащила, и пиздец тебе!
Она побледнела, губы задрожали, она вцепилась в мой рукав, пальцы впились в ткань.
Я смотрел на неё — её сиськи вздымались, глаза блестели от страха, а тело, пышное, было так близко, что я чуял её жар. Мой хер, старый, сморщенный, с венами и седыми волосками, зашевелился, медленно твердея. Злость смешалась с похотью, я схватил её за плечи, мои мозолистые пальцы впились в её мягкую кожу.
— Хочу тебя, Клав, трахнуть, бабу лет 10 уже не трахал, а тут встал на тебя — прорычал я, голос как у волка. — Дашь мне, как ему дала, или всем расскажу.
Она ахнула, глаза расширились, она била меня по груди, её ногти рвали рубаху.
— В дом! — рявкнул я, толкая её к двери. Она упиралась, её ноги скользили по траве, но я был сильнее, хоть спина трещала, а дыхание сипело. — Хочешь позора? Двигай!
Взрослая жизнь моего сына. Глава восьмая.