Ходила по деревне молва, густая да липкая, как смола. Не «шушукались по углам», а прямо уж в открытую тыкали пальцами в Степана, когда он за водой на речку шел или в кузнице работу справлял. А он будто и не замечал. Шел, плечи расправив, а в глазах не стыд, а какая-то новая, твердая покорность, что ли. Мужики сперва крутили у виска, да потом приметили: хоть и под бабьим каблуком Степан, а хозяйство у него зацветает. Изба покрашена, двор полон скотины, ребятишки сыты, одеты. И зависть потихоньку шевельнулась в их сердцах, не мужская, а какая-то горькая и непонятная.
А к Аксинье потянулись бабы. Сперва робко, оглядываясь, а потом и вовсе откровенно. За советом.
Пришла как-то Настасья, та самая, что первой у окна подглядывала, с синяком под глазом.
«Мой-то, стервец, опять загулял, все деньги что на самовар откладывали пропил. Слово поперек сказать – кулаком отвечает. Как ты, Аксинья, Степана-то в руках держишь?»
Аксинья, не спеша, картошку чистила, оглядела Настасью с ног до головы.
«Силу надо иметь, Настасья. Не кулаком, а волей. Мужик он как дикий жеребенок, его сперва обуздать надо, чтобы понял, кто кнут в доме держит. А кнут этот – не для того, чтобы забить, а чтобы направлять. Степану моему розга – как узда. Знает, что за ослушание будет больно, а за послушание – ладно. И ладно ему от этого сладко».
Потом приползла молодая Феклуша, вся в слезах. Муж ее, Ванька, по хате как медведь в берлоге – все ломает, ничего делать не хочет, на печи лежит да брюхо чешет.
«Научи, Аксиньюшка, как мне его, лежебоку, поднять?»
Аксинья вздохнула.
«А ты его с печи-то спусти для начала. Силой, коли не идет. Мой Степан после хорошей порки так и рвется дело делать, всю злобу да обиду в работу вкладывает. Принеси мне, говорит, Аксиньюшка, розгу, я за сапоги не чищены, за дрова не колотые... Сам просится. Попробуй и ты. Только смотри, не жалей. Пожалеешь – сядет тебе на шею».
И пошло-поехало. Настасья, собрав всю свою обиду да злость, вцепилась в своего пьяницу мужа, когда он спать укладываться собрался. Не кулаками била, а тем самым веником, что в сенях стоял. И не просто била, а приговаривала: «Это тебе за пропитые деньги! Это за синяк мой! Будешь знать, как бабу обижать!» И случилось чудо – здоровый детина, сраженный не столько болью, сколько изумлением, что баба на него руку подняла, сник, заплакал, в ногах у нее валялся.
Феклуша же, малая да тщедушная, не силой, а хитростью взяла. Подкараулила, когда Ванька с печи слез, закурить вышел, да сзади ему веревку на шею накинула – не затягивая, а так, для острастки. «Будешь, Ванька, по дому помогать, а то придушу, как цыпленка». Испугался Ванька, засмеялся сперва нервно, а потом увидел в ее глазах не шутку, а сталь настоящую, и сник.
И понеслось. У троих баб – у Настасьи, Феклуши да еще у одной, Матрены, – получилось. Мужья их, хоть и ворчали поначалу, но притихли. В домах тех ссор меньше стало, водки не слышно, а порядок, какой не бывал, завелся. Мужики, наученные горьким, но полезным опытом, мыли по вечерам ноги своим женам, а воду ту, как и Степан, выпивали, в знак покорности и верности.
И вправду, завелся в тех трех семьях, да и в доме Степана с Аксиньей, особый порядок, обряд почти что. Совершали его по вечерам, когда день клонился к закату и все основные работы были позади.
У Настасьи с мужем, Федотом, это выходило грубовато, с остатком былой злобы. Федот, огромный, косматый мужик, с
Чат