Король Лоредан VII, чье правление запомнилось подданными как эпоха беспрецедентного мира и процветания, имел одну странную, глубоко личную печаль. В его королевстве был прекрасный, мудрый обычай, но ему, самому могущественному из мужей, он был недоступен.
Обычай был таков: если жена благородного рыцаря изменяла ему, пока тот был в походе, рыцарь, узнав об измене, должен был пасть на колени перед супругой. Он умолял о прощении, целовал её ноги и каялся в своих грехах — в том, что оставил её одну, что не сумел оградить от тоски и соблазнов. Если дама сердцем чувствовала, что раскаяние искренне, она даровала прощение. И тогда рыцарь торжественно прикреплял к своему шлему величественные оленьи рога. Эти рога были не символом позора, а знаком высшей чести. Они говорили всем: «Да, я был виноват перед своей женой, но я нашёл в себе силы признать это, и она, великодушная, даровала мне прощение». Носить такие рога считалось почётнее, чем любой орден за воинскую доблесть.
Лоредан же был королём в мирное время. Его великие войны остались в прошлом, в юности. Его супруга, королева Изабелла, была образцом верности и достоинства. И король с грустью наблюдал, как его вассалы — графы и бароны — возвращаются из небольших стычек на границах, чтобы пройти через этот очищающий обряд. Их шлемы с рогами вызывали у народа не насмешки, а уважение. Их браки после этого становились лишь крепче.
И вот однажды, глядя на свое отражение в золотой короне, лежавшей на бархатной подушке, Лоредан принял решение.
Он пришёл к Изабелле в её сад, где она вышивала гербы их династии.
— Изабелла, — начал он, смущённо переступая с ноги на ногу. — У меня к тебе необычная просьба.
Королева подняла на него спокойные, ясные глаза.
— Говори, мой господин.
— Я... я хочу, чтобы ты мне изменила, — выпалил король.
Игла замерла в воздухе. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь пением птиц.
— Ты с ума сошёл, Лоредан? — тихо спросила Изабелла, и в её голосе была не обида, а полнейшее недоумение.
— Вовсе нет! — воскликнул король, оживляясь. — Посмотри на герцога Альрика! Его жена простила его, и теперь он ходит с парой таких рогов на шлеме, что загляденье! Весь двор им завидует! А я? Я ношу эту корону, символ власти, но на ней нет рогов! Мне нечего демонстрировать!
Изабелла отложила вышивку.
— Ты хочешь, чтобы я, королева, нарушила свой обет? Чтобы опозорила себя и тебя ради... пары оленьих рогов?
— Не опозорила! — горячо возрастно. — Возвысила! Сделала бы меня самым почётным рыцарем королевства! Я бы пал перед тобой на колени, я бы целовал твои ноги, я бы каялся так искренне, как никто до меня! А потом прикрепил бы рога к короне! Представь, какая это была бы традиция!
Изабелла смотрела на него, и понемногу гнев в её глазах сменился странной грустью. Она поняла, что за этой абсурдной просьбой скрывалась простая, почти детская тоска: её муж, король-миротворец, жаждал пройти через обряд, который олицетворял мужество признать свою слабость и получить прощение.
Она медленно поднялась и подошла к окну, откуда был виден весь их спокойный, ухоженный мир.
— Ты хочешь подлинной ошибки и подлинного прощения, Лоредан? — спросила она, глядя в сад. — Что ж, тогда слушай. Ты помнишь, ты уезжал на север, улаживать спор о соляных копях?
Король кивнул, не понимая.
— Ты отсутствовал три месяца. И за это время... я изменила тебе.
Лоредан замер, словно пораженный молнией. Воздух вырвался из его легких с тихим свистом.
— Что? — прошептал он. — С кем?..
— С твоим главным садовником, — голос Изабеллы был ровен
Рабыня дочери-3