В тот самый миг, когда тело Андрея на даче в жестоком женском мире сотрясали спазмы смешанного унижения и похоти, его собственное, настоящее тело в привычном мире лежало на старой софе на веранде. И над ним склонились испуганные лица.
— Андрюша! Господи, наконец-то! — голос Наташи дрожал от облегчения. — Мы думали, никогда не очнёшься!
Сознание, втиснутое в этот чужеродный, мягкий и непривычно свободный оболочку, медленно прояснялось. Оно было наполнено образами: холодный металл на коже, рёбра лавки под рёбрами, хлёсткий свист розги, властный взгляд из-под опущенных ресниц. Имя «Вадим» было выжжено в самой его сердцевине.
Он открыл глаза. Перед ним стояли две женщины. Одна — молодая, с лицом, как две капли воды похожим на лицо Госпожи Ирины, но в выражении не было и тени той холодной уверенности. Другая — старше, с чертами Вероники Николаевны, но её взгляд выражал не презрительную власть, а искреннюю тревогу.
Это были... Госпожи? Но они называли его другим именем. Смотрели как-то неправильно. В их глазах не было требования. Была забота. Это сбивало с толку, пугало.
Инстинкт, выточенный годами (или он лишь казался такими долгими?), сработал быстрее мысли. Он должен был показать свою покорность. Сразу. Пока не наказали за лежание в присутствии Высших.
С стоном, превозмогая странную слабость в непривычно свободном теле (где клетка? почему её нет?), он сполз с софы и опустился перед Наташей на колени, уронив голову.
— Простите, Госпожа... — его голос, голос Андрея, прозвучал хрипло и непривычно.
В воздухе повисла гробовая тишина. Потом Наташа ахнула и отпрянула. Марина Алексеевна вскрикнула:
— Андрей! Что ты? Что с тобой?!
— Госпожа Веро... — он попытался обратиться к старшей, но язык заплетался. Он был дезориентирован. Ничего не понимал. Страх сковал его — страх наказания за неправильное обращение, за эту нелепую ситуацию.
— Он не в себе, — с ужасом прошептала Марина Алексеевна. — Контузия. Память. Рассудок... Наташ, держи его!
Они не стали бить его. Они, с трудом, уговорили подняться, усадили обратно на софу. Потом Наташа принесла таблетку и стакан воды.
— Выпей, дорогой. Успокоительное. Тебе нужно прийти в себя.
Вадим (а он уже почти не сомневался, что он — это он) смотрел на таблетку с подозрением. Но отказываться от приказа Госпожи? Он проглотил, запил. Женщины наблюдали за ним с тревогой и жалостью. Этого не могло быть. Жалость от Госпожи — это слабость. Это ловушка? Новая форма испытания?
Вечером, когда первые приступы паники немного улеглись, а таблетка сделала его мысли вязкими, в нём проснулась старая, добрая привычка. Ритуал. То, что приносило иногда одобрение, а иногда — просто позволяло избежать порки. Успокаивало нервы.
Он набрал в тазик тёплой воды, взял мягкое полотенце и, на коленях, подполз к Наташе, сидевшей в кресле с книгой.
Наташа вздрогнула, книга выпала у неё из рук. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, губы её дрожали.
— Андрюша... — начала она, но он уже взял её ногу и опустил в воду. Он мыл тщательно, почтительно, как драгоценность, массируя пяточки, каждый палец. Потом вытер насухо полотенцем. И прежде, чем она успела что-то сказать, он наклонился и нежно, почти благоговейно, поцеловал ей подошву.
Наташа замерла. На её лицо стала наползать краска. Не гнева. Смущения. И... чего-то ещё. Какой-то странной, запретной заинтересованности.
— Боже мой... — выдохнула она. — Это... так странно. Но... — она вдруг смущённо улыбнулась, — мне нравится твоё... новое «сумасшествие».
Марина Алексеевна, увидев эту сцену, фыркнула и ушла в свою комнату, пробормотав что-то о «нездоровых фантазиях» и «последствиях электротравмы».
Рождение