Ночь. Я открываю глаза — и сразу понимаю: Дмитрия нет, простыня уже остыла с его стороны. Тишина такая густая, что звенит в ушах.
Медленно поднимаюсь, чтобы не скрипнула кровать. Босиком, бесшумно, иду по коридору как вор к полосе света под дверью. Там, за ней, его тайный мир. Куда меня не зовут.
Дерево двери холодное, гладкое. Теперь я слышу. Не голос. Дыхание. Частое, прерывистое, сдавленное. Как будто он задыхается. И пахнет. Его запах — знакомый, мужской, тяжёлый.
Я знаю — он там. В своём кресле. Смотрит и снова дрочит.
Сердце колотится так сильно, что, кажется, он может услышать. Я замираю. Смотрю из темноты на свет. Тишина. Потом снова этот звук. И его сдавленный выдох — хриплый.
Прикладываю ладонь к двери. Мне кажется, я чувствую вибрацию — его дыхание, его движения.
Закрываю глаза. Представляю, как он сидит в кресле. Ноутбук на коленях. Снимки. Те самые. Я, Марат, его рука на моей груди. Или то, что было потом, когда он ушёл и оставил нас одних. Дима смотрит. Снова и снова. Перематывает, останавливает, всматривается.
Я не могу дышать. Не от стыда. От этого липкого, тяжёлого воздуха, который ползёт из-под двери. От того, что я знаю, что он там делает. От того, что мне обидно, что не со мной.
Потом тишина. Глубокая. Только его тяжёлый выдох. И шаги. Он встаёт. Идёт в ванную. Я едва успеваю отступить, затаиться в темноте коридора. Он проходит мимо, не замечает. В ванной зажигается свет, шумит вода.
На цыпочках я вернулась в спальню и легла. По потолку плыли тени. Свет из ванной полосой падал на пол. Потом погас, наконец послышались шаги. Он лёг рядом, спиной ко мне. Задышал ровно, как будто спит.
Я лежу не двигаясь, и тут картинки приходят сами. Я не зову их — они наваливаются.
Его руки на моей талии. Тогда, на съёмке. Большие. Шершавые. Тяжёлые. Я помню каждую царапинку на его пальцах. Помню, как кожа под его ладонями горела. Как я прогибалась, ища этой тяжести. Как забыла про Диму, про камеру, про всё.
Что было бы, если бы Дима тогда не вышел? Если бы остался? Марат не остановился бы. Я знаю. Его руки были такими уверенными. Он повернул бы меня. Наклонил голову. Поцеловал. Грубо. Не спрашивая. А я бы не сопротивлялась.
От этой мысли внизу живота становится горячо и пусто. Я сжимаю бёдра.
Представляю его голым. Спину — широкую, мощную, всю в тёмных волосах. Бёдра — сильные, с твёрдыми мышцами. И то, что между ними. У Димы — привычное, аккуратное. А у того... Должно быть страшным. Большим. Как он сам.
Представляю, как это входит в меня. Не с лаской, не с подготовкой, не как Дима — осторожно, будто боясь сломать. А сразу. Грубо и глубоко. Чтобы заполнило до краёв.
Дыхание перехватывает. Пальцы впиваются в простыню. Между ног становится влажно.
Потом представляю лицо Димы. Не за камерой. Здесь, рядом. Наблюдающего. Какой у него взгляд? Отчаяние? Злость? Или тот самый — лихорадочный, больной интерес, что был тогда, когда он смотрел, как чужая рука накрывает мою грудь?
Я знаю ответ. Его бы это завело. Как тогда. Как сейчас, когда он смотрел те снимки в кабинете. Ему нравится, когда на меня смотрят другие. Когда меня трогают. Это его тайный кайф.
От мысли, что его это заводит, внутри всё переворачивается. Спираль какая-то. Грязная. Его интерес — мой интерес. Мой — его. Я не знаю, где заканчивается одно и начинается другое.
Всё внутри сжимается, пульсирует. Дышу ртом, тихо, чтобы не услышал.
И вдруг меня пробивает. Не мысль — желание. Грубое,
брачный ночь с друзьями мужа на его глазах