Марфа Игнатьевна побледнела, метнулась к кровати и одним движением нырнула под неё, прямо к Степану. Сарафан задрался, огромные голые груди прижались к его плечу. Степан замер, чувствуя тепло её тела и запах кожи.
Дверь отворилась, и в спальню вошли барин и Любава.
— Папенька... — протянула она низким, тянущимся голосом, — а вы сегодня особенно красивый. Особенно когда злитесь.
Барин остановился посреди комнаты, тяжёлая грудь поднималась и опускалась.
— Любава, мать твоя может войти в любую секунду. Ты совсем с ума сошла?
Она медленно подошла к нему, покачивая бёдрами, и остановилась так близко, что её грудь почти касалась его рубахи.
— А я хочу, чтобы она вошла, — прошептала Любава, глядя ему прямо в глаза. — Пусть знает, кто теперь настоящая хозяйка в этом доме.
Она подняла руку и провела пальцами по его бороде, потом ниже — по широкой груди.
— Перестань... — хрипло выдохнул барин, но руки его уже легли ей на талию. — Я серьёзно, девка. Это опасно.
— Опасно? — Любава улыбнулась и прижалась к нему всем телом, медленно потираясь бёдрами о его пах. — А мне нравится, когда опасно. Особенно когда вы такой твёрдый... как сейчас.
Она почувствовала, как он набухает под штанами, и победно усмехнулась.
— Любава... — голос барина стал совсем низким, почти рычащим, — я же отец тебе... хоть и не по крови. Совесть надо иметь.
— Совесть? — Она встала на цыпочки, прикусила мочку его уха и жарко выдохнула: — А когда вы меня в спальне на кровати своей имели, совесть у вас была?
Барин закрыл глаза и тяжело сглотнул. Руки его уже сами сжимали её попку.
— Ты... чёртова искусительница... — прошептал он.
Любава улыбнулась, взяла его большую ладонь и решительно положила себе под сарафан, прямо на голую грудь.
— Ну же, папенька... — прошептала она ему в губы, — хватит уже притворяться. Я же чувствую, как вы меня хотите. Возьмите меня. Прямо сейчас. Пока маменька не пришла и не испортила нам всё удовольствие.
Барин издал низкий, почти звериный стон, сдался окончательно и жадно впился ей в губы. Руки его грубо задрали сарафан, обнажая худое, горячее тело.
Под кроватью всё это время творилось своё.
Степан лежал нос к носу с Марфой Игнатьевной. Её огромные голые груди касались его груди, соски твёрдыми точками упирались в кожу. От запаха её тела и вида этих грудей у него снова встал колом. Он не выдержал — запустил руку под её сарафан и крепко схватил за мягкую, горячую попу. Марфа дёрнулась, но ничего не могла сделать — только зло сверкнула глазами и прошептала одними губами: «Смелый стал, щенок...»
Степан осмелел ещё больше. Пальцы его полезли глубже, между ягодиц, нашли влажную щель. Барыня закусила губу, чтобы не застонать.
А над ними Любава уже стояла на коленях перед барином, стягивая с него штаны. Корень его огромный вывалился наружу, Любава обхватила его обеими ладошками и открыла рот...
В этот момент в дверь громко постучали.
Барин вздрогнул, как ужаленный:
— Любава, под кровать! Живо!
Любава, не успев даже испугаться, нырнула под кровать. И тут же замерла.
Прямо перед ней лежали голая Марфа Игнатьевна и Степан с торчащим удом. Глаза Любавы расширились от изумления... а потом в них вспыхнуло дикое, возбуждённое любопытство. Она прикусила губу и молча улыбнулась.
Марфа Игнатьевна смотрела на падчерицу так, будто хотела её задушить.
Светлана Николаевна