Шесть утра. Будильник на тумбочке в моей спальне издал резкий, противный треск. Я, Ольга, 43 года, тяжело вздохнула и села на кровати, потирая виски. Ещё один день. Кофеварка уже ждала на кухне, как верный солдат. Я накинула старый махровый халат и вышла в коридор, шлёпая тапочками по холодному линолеуму.
Обычно к этому времени из комнаты Димы уже доносились привычные утренние звуки: скрип кровати, когда он вставал, шорох одежды, грохот чего-нибудь упавшего в ванной. Мой сын, Дмитрий, восемнадцать лет, уже почти взрослый, но в голове у меня он всё ещё тот долговязый подросток, который вечно опаздывал на автобус в школу.
Сегодня было тихо. Слишком тихо.
Я остановилась у его двери и прислушалась. Из-за неё доносилось странное, приглушённое поскрипывание кровати и тяжёлое, неровное дыхание. Как будто он ворочался во сне и не мог устроиться. Или... стонал?
Сердце неприятно сжалось. Я постучала костяшками пальцев.
— Дима? Подъём, солнышко. В школу опоздаешь.
Ответа не было. Только дыхание стало чуть громче, прерывистее. Я постучала сильнее.
— Дим! Ты меня слышишь?
Невнятное мычание. Потом сонный, напряжённый голос:
— Мам... ещё пять минут...
Что-то в его тоне меня насторожило. Я вздохнула, нажала на ручку и приоткрыла дверь.
Комната тонула в полумраке — шторы были плотно задёрнуты. Дима лежал на спине, одеяло скомкано где-то на уровне бёдер. Правая рука была явно под одеялом, в районе паха. Плечи напряжены, мышцы на шее выступили. Он не двигался, но я сразу поняла — он замер, как будто его поймали на чём-то очень постыдном.
— Дима, что у тебя? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, а не тревожно. — Опять за компьютером до трёх ночи сидел? У тебя же контрольная по математике на этой неделе, а ты приносишь одни тройки и двойки. Учительница уже звонила.
Он не ответил. Лицо было отвернуто к стене. Правая рука под одеялом так и осталась неподвижной, пальцы судорожно сжимали ткань пижамных штанов.
Я почувствовала укол раздражения, смешанный с беспокойством. Подошла ближе.
— Дима, я с тобой разговариваю. Что у тебя болит? Живот?
Он молчал. Только дыхание было тяжёлым, прерывистым.
Я села на край кровати и протянула руку к одеялу.
— Покажи, где болит. Я же вижу, что тебе плохо.
— Мам, не надо... всё нормально... — голос был глухой, стыдливый.
Но я уже потянула одеяло вниз.
Воздух застрял у меня в горле.
Пижамные штаны были спущены до середины бёдер. Его... его член стоял торчком. Большой, толстый, тёмно-красный, с набухшими венами. Головка блестела. Вся поверхность была покрыта белыми, густыми потёками спермы — свежими и уже подсохшими. Запах — густой, мускусный, резко мужской — ударил в нос.
Я отшатнулась, будто меня обожгло.
— Боже мой... Дима... — прошептала я хрипло, не в силах отвести взгляд.
Он лежал, закрыв глаза, лицо пылало красным. Правая рука так и осталась возле члена, пальцы были мокрыми.
— Мам... прости... я не хотел, чтобы ты видела...
Меня затрясло. Шок, стыд, гнев, тревога — всё смешалось в один ком.
— Ты... ты что, мастурбировал?! Прямо сейчас?! Я стучу, зову тебя в школу, а ты... ты здесь этим занимаешься?!
Он молчал, только тяжело дышал.
Я вскочила с кровати, отошла к окну, потом обратно. Руки дрожали.
— Дима, ты вообще понимаешь, что делаешь?! Ты уже взрослый парень, а ведёшь себя как... как маленький извращенец! У тебя двойки по всем предметам, тренер говорит, что ты на тренировках еле ноги таскаешь, а ты каждое утро... каждое утро вот этим занимаешься?!
Я старалась не смотреть туда, но взгляд сам возвращался. Этот огромный, всё ещё стоящий член, весь в сперме... Мой сын. Мой тихий, умный мальчик.
Девушка из высшего общества