В свои двадцать пять я чувствовал себя так, будто наконец-то взломал код от собственной жизни. Катя была моей персональной одой совершенству: нежная, понимающая, с глазами, в которых не было ни грамма той житейской усталости, к которой я привык с рождения. Она стала моим первым настоящим опытом, моим первым «люблю», и именно эта искренность заставила меня совершить самую опасную авантюру в моей жизни — знакомство с мамой.
Моя мама не была той уютной женщиной из рекламы сливочного масла. Она была стихийным бедствием в поношенном халате, женщиной, чей характер закалился в бесконечных сменах за кассой в продовольственном магазине. Тяжелая, грубая, с руками, привыкшими швырять ящики, и вечно поджатыми губами — она смотрела на мир как на личного врага, который задолжал ей кучу денег.
Стоя на лестничной клетке и сжимая вспотевшую ладонь Кати, я чувствовал себя сапером, который пытается пронести динамит сквозь парадную дверь. Я вел своего ангела в логово, где воздух был пропитан запахом дешевого кофе и вечным недовольством. Я знал, что за этой дверью меня ждет либо провал, либо битва, к которой я — мастер спорта по одиночеству — был совершенно не готов.
Дверь распахнулась с таким грохотом, будто мама не ждала гостей, а готовилась к отражению вражеской атаки. Она заполнила собой всё пространство крохотной прихожей — массивная, тяжелая, в фартуке, который, казалось, был пришит к её телу намертво.
— Нагулялись? — её голос прозвучал как скрежет металла о стекло. Она даже не посмотрела на Катю, сразу уставившись на меня. — Всякий раз, как приползешь, всё через одно место. Сапоги протри, ты мне тут грязи натащил столько, сколько я за всю смену в магазине не выгребаю!
Катя робко улыбнулась, пытаясь сгладить углы, и протянула маме красивый букет, но та лишь скользнула по цветам холодным, оценивающим взглядом.
— Веники какие-то, — буркнула она, даже не забрав их из рук девушки. — Деньги девать некуда? Лучше бы купил порошка стирального, у меня в ванной почти кончился. Вечно ты, Саша, живешь как барин, а то, что мать на двух работах горбатится — плевать.
Мы прошли на кухню. Мама с грохотом поставила на стол чайник, едва не разбив его о столешницу. Всю следующую минуту она не переставала «пилить» меня, пока Катя, вжавшись в стул, старалась стать как можно незаметнее.
— Ты посмотри на него, — мама ткнула пальцем в мою сторону, обращаясь словно в пустоту. — Рубашка мятая. Я тебя как учила? С вечера всё готовить надо. Но ты же у нас занят, ты же теперь «в отношениях», у тебя жизнь заиграла красками! А то, что в шкафу бардак и носки по всей квартире — это ничего, это по любви, да?
Она начала греметь тарелками, наполняя кухню каким-то агрессивным шумом.
— И про зарплату я не забыла, — отрезала она, хлопнув кастрюлей по плите. — Опять, небось, на ерунду тратишься? У меня в магазине вчера опять недостача, и всё из-за таких вот «умников», как ты, которые сдачу не проверяют, а потом удивляются, что на жизнь не хватает. Вечно ты, Саша, какой-то бестолковый. В кого такой уродился? В отца, поди, такой же раззява.
Катя пыталась что-то сказать, робко предложив помочь с нарезкой хлеба, но мама перебила её на полуслове, даже не обернувшись:
— Сиди уж, гостья. Нарежешь мне тут, пальцы потом пересчитывать придется. Сашка, руки помой! И не этими своими модными гелями, а нормальным мылом, чтоб аж до скрипа!
Я сидел, чувствуя, как уши начинают гореть от стыда. Каждое её слово было маленьким шипом, вонзающимся в мой комфортный, уютный
Остарбайтер фрау Мюллер