дольше, чем мне казалось. Здание, будто отплывало от меня, причем я не мог заметить, как это происходит. Может, конечно, это был какой-то обман зрения. Хотя, о каком обмане можно говорить, если это было во сне? Во сне и лошади могут летать, не говоря уже об искажении расстояний. Когда я уже приближался к нему, мне открывались истинные его размеры. Лицевая стена, которая издали казалась в метров пять высоту, на самом деле была не ниже двадцатиэтажного дома. Высокая башня, которую она окружала, была совсем скрыта за ней. Стена, казалось, сделана из камня,же другая техника. Не знаю, я привык рисовать маслом. Это как-то по-настоящему. Масло глубокое, ёмкое. Пастелью я хотел сделать несколько набросков, чтобы почувствовать разнообразие.
Я сильно не вникал в эти художественные нюансы, мне было интересно в этом только конечный результат. А чем он будет нарисован, думаю, не принципиально, ведь результат виден, и его можно уже оценить и сказать, нравится или нет.
Я разглядывал картины, висящие на его стене. Новых почти не было, с того момента, когда я последний раз был у него.
— У тебя много картин с пустым пространством, типа больших площадей, или полей, которые выглядят как бы издалека, и один человек на них. Маленький. Одинокий. — Я провелся рукой в воздухе, чтобы мысленно охватить ряд подобных картин, которые висели вместе. — Вот эти вот. Они несут какой-то единый оттенок.
Арсений любил рассказывать про свои картины, про историю создания какого-либо экземпляра, как пришла эта идея, как он её обдумывал, почему решил изобразить именно так. В эти моменты на его лице появлялась легкая улыбка скромного смущения, но в то же время глаза загорались неподдельным восторгом. Он любил говорить возвышенные фразы, чуть сдобренный щепоткой приторного пафоса. Но он не увлекался, замечал это за собой и вовремя останавливался.
— Да, так легче передать одиночество. Такие пейзажи должны выглядеть привлекательно для жителей больших городов, которые изо дня в день зажаты тесными улочками, стелящими между высоких каменных домов, катакомбами метро, тесной панельной квартирой. Я и сам за собой замечал, как меня притягивают широкие пространства, если мне удается оказаться в таких местах. В качестве единственного живого человека в них, я люблю представлять себя. И когда я рисую, то смотрю на эту картину не с той точки, с которой она видится зрителю, а точки того человека на ней. А потом просто думаю, как бы это выглядело с высоты. То есть, изначально, я представляю весь этот пейзаж не со стороны, а там, находясь в нем.
— Ну... Это скорее такое, очевидное физическое одиночество. Так? — Я захотел втянуться в разговор, я любил обсуждать с Арсением его картины, его видение. Мне был интересен этот вид искусства, и общаясь с Арсением, я ощущал себя находящимся ближе к всему этому. Хотя и не любил сильно погружаться в такие моменты, которые были бы уже интересны именно узкому кругу художников. Мой интерес ограничивался обывательскими рамками и небольшого обсуждения творчества Арсения хватало, чтобы наполнить мою небольшую чашу интереса к сюрреализму. Не дожидаясь реакции моего друга, я тут же продолжил, так как сказанное мной не целиком отражало ту мысль, к которой я хотел подвести — Возьми город, громадную толпу его жителей. И ты в ней один, ты никого не знаешь, тебя никто не знает, тебя даже никто не замечает, как и ты, ты просто видишь тысячи лиц каждый день, которых через пару секунд забудешь. Ну, если это, конечно же, не сексуальная блондиночка в обтягивающих брючках.
Я иногда любил своё повествование разбавлять глуповатыми
Со зрелой армянкой