нас во Введенской женской обители покойная княжна Прасковья Юсупова сиживала. Сослали-то ее к нам, на Урал-Камень, еще при Анне Иоанновне. Елизавета Петровна, взойдя же на престол, многих узников проклятого герцога Бирона на свободу выпустила, а ее оставила. Так и скончалась старообрядка в келье, словно в застенке. Проклой, ее в монашестве нарекли. Красивая женщина была. Волос, смоль до полу, очи — огонь. А слова, говорила так ласково, что дух захватывало...
Фокий неожиданно замолк, видимо, перебирая в голове воспоминания.
— Давно, стало быть, цепным псом при монастырском каземате? Многих горемык видел?— спросил его Игнат, разминая затекшую ногу.
— Третий десяток...— задумчиво ответил служка и опомнился: — Иконописцам краски разводить будешь! То, слово архимандрита нашего.
Савва сбил оковы со второй ноги узника.
— Ну, вставай. Смердишь. В баню тебя отведу.
Фокий перекатился на одну руку, и поднялся, второй держась за Савву.
Игнатий пробыл в монастырской мыльне часа четыре, скреб нечувствительное тело, пока оно не приобрело розоватый оттенок. Срезав ножом длинные, загнуты ногти на ногах и руках, он укоротил волосы до плеч и подровнял бороду. Облачившись в монашескую рясу, надев на ноги сермяжные онучи.
Прикрыв чело монашеским клобуком из плотной ткани, бывший узник смиренно сложил руки перед собой и вышел из мыльни.
С усладой ловя ртом, обильно идущий с пасмурного небосвода снежок, Игнатий огляделся. За три года его отсутствия в мире живых, на монастырском дворе ничего не изменилось. Замерзшая река Исеть по-прежнему огибала стоявший на ее высоком берегу белокаменный кремль Свято-Успенской Далматовской обители. Шестиметровые стены украшали зубьями в форме ласточкиных хвостиков, жерла чугунных пушек, грозно глядели на округу из артиллерийских ниш. Все это каменное великолепие, и ворота из листовой кованной бронзы, надежно защищало покой далматовских монахов. Из новых строений, прибавилось только несколько второстепенных построек, обновлена кузня.
Глава шестая.
Вскоре, склоняя буйную голову, Игнатий входил в низкий дверной проем малой трапезной залы. За уставленным яствами столом, восседал отче Сильвестр и офицер, лет сорока в напудренном парике. При движениях пудра с головы гостя архимандрита осыпалась на плечи атласного камзола, словно парша. Из-за влитого в него хмельного, одутловатые щеки офицера раскраснелись, отчего новомодные французские мушки на пьяном лице смотрелась почерневшими нарывами.
Игнатий невольно отметил, что за три года за его отсутствие в мире живых архимандрит почти не изменился. Лишь лик настоятеля стал более сухим и морщинистым.
— Будь здрав, отче! И ты, господин офицер, живи во здоровье! — произнес он кланяясь. — Почто из темницы меня вызволил, Сильвестр?
— Да вот, Игнатка, надобность в тебе у господина офицера обнаружилась. Хочет тебя рекрутировать.
— Не для того, Сильвестр, я постриг с твоих рук принимал, чтобы людей убивать.
— Никакого благочинья и пострига на тебе более нет, Игнатий. Мною в монахи произведен, мной и расстрижен! За богохульство, за побег, что вы с мастером Терентием учинили! Раскольник ты, беспоповец, филипповец!
— Раскольник! — подал голос офицер, его глаза пробуравили Странника, словно два раскаленных шила.
Игнатий сжал соединенные на поясе руки, до хруста выступающих костяшек и, не обращая внимания на князя, ответил архимандриту:
— Ты не Бог, Сильвестр! Человек. И не тебе меня судить. «Еже хочешь, помилован быти — сам токож милуй! Хочешь, почтен быти — почитай! Хочешь ясти — иных корми! Хочешь взяти — другому дай!», — глаголил учитель протопоп Аввакум.
— Да как смеешь, пес беспородный, такое говорить! Слова заглавного еретика, в храме Божьем, пред нами повторять! — вскипел хмельной офицер.
Игнатий не знал, о чем до его прихода беседовал с гостем архимандрит, но, обладая логическим мышлением, он понял, что хитрый Сильвестр их умело стравил. Посланцу оренбургского генерал-губернатора требовалось выпустить
Здравствуйте участковый!