пар, накопившийся в напудренной голове от неудавшейся поездки. И для бичевания избрали его, Странника.
Переведя взор на офицера, он медленно ответил:
— Отче Далмат по Старине обитель возводил. По Старине жил, по Старине и помер... Это уж после смерти его, никониане стеной каменной от мира отгородились, а может, и от Бога! Коль не веруешь слову моему, господин офицер, вели архимандриту икону Успенья Божьей Матери внесть. Да прикажи оклад золоченный, в каменьях драгоценных с нее снять.
— Это еще зачем? — недоуменно спросил князь и поглядел на архимандрита, но тот, в первый раз за все время разговора, отвел глаза.
— Молчишь, Сильвестр! По-то молчишь, что ведаешь: лишь Божья Мать правду знает! Есть на иконе, господин офицер, угол запаленный. Оставленный от длани татя ее схватившего, при ограблении святого места. Обожгла его икона, но и сама опалилась. Приложим персты, Сильвестр? Изведаем у матушки Богородицы, кто из нас еретик, а кто наветчик?
— Сказывали мне монахи, что ты, Игнашка, себя видишь сподвижником Аввакума, — кротко вздохнул Сильвестр. — Не верил я, что рассудок ты в погребе оставил. Прости... Верно, глаголешь: человек я, и не мне суд творить да наказывать... То дело Господа нашего. Но ведь и Аввакум погреб и морение голодом считал мерой строгой, однако вынужденной. А еще он советовал: «Как придет к тебе человек от Никона, так ты во вратах яму выкопай, да в ней роженья натычь, так он обрушиться да и пропадет. А ты охай, около его бегая, будто ненароком».
— То, в гневе учителем сказано! — вздохнул Игнатий и опустил голову. — В покаянии Аввакум изрекает: «Да и всегда-таки я, окаянный, сердит, драться лихой. Горе мне за сие!».
Отвечая, Игнатий в мыслях отметил: «Отче не изменился, не только внешне, но и внутри. Настоятель по-прежнему силен духом и обладает гибким, находчивым в беседе умом. Зная наизусть все изречения протопопа, он умеет воспользоваться ими в нужную минуту, словно палкой о двух концах».
— Видишь, Василий Егорович? — тем временем проговорил Сильвестр. — Разве ж, можно таковых в государевы рекруты! Пусть уж лучше в погребе сидит под присмотром. Оно для нас и государыни-матушки спокойней будет. Фокий, сведи-ка его обратно в темную, да закуй в железа. Крепко закуй.
— Благодарствую зову твоему, отче Сильвестр! За доброту, обо мне при госте молвленную. — Игнатий поклонился. — Разреши на прощанье еще слово сказать?
— Ну, говори да ступай, а то господин поручик от речей твоих весьма притомился.
— Богат стол твой, Сильвеструшка. Вино, мед, жареные лебеди, гуси и жирны куры: вот тебе в горло жару, губитель души своей окаянной! Плюнул бы тебе в рожу, пнул бы ногою! Да не стану, смирен ныне...
Пересказав слова Аввакума на новый лад, с упоминанием настоятеля, Игнатий развернулся. От гнева в очах потемнело. Он сделал широкий шаг, второй, третий... Где-то с боку промелькнуло бледное лицо служки Фокия. Двери, еще двери. Монастырский двор, стена, ведущие наверх широкие обледенелые сходни...
Ударив в лицо, холодный ветер немного остудил кипевшую душу. Клобук слетел с головы и покатился вниз по ступеням. Обернувшись, Игнатий увидел спешивших наверх трех дюжих монахов. На дворе стоял Фокий и, надрывая большой живот, вопил во все горло, но с высоты были слышны лишь отдельные звуки. От свободы мятежного узника обители оделяли шесть с половиной метров монастырской стены и крутой обрывистый берег реки Исети.
Игнатий трижды осенил себя крестом и шагнул, сразу обеими ногами.
Расчет беглеца был на глубокий и мягкий снег, но зима только началась, и его оказалось не достаточно. Пролетев стену, обрушивая тонкий слой снежного покрова, он
Боль доставлена. Страдания тоже.