— Я ведь раньше н-никогда-ааа! Такого чу-ууда и не знала! К-как же это... ?
— Ты чего же, целенькой была? — охает от запоздалого раскаяния Игн. По встрепанной головке ее гладит, большими руками обнимает, как нежную зверушку.
— Да нет же, замужем я, муж у меня есть, — плачет Умана, заливается пуще прежнего. Голову на широкую грудь челубека положила, ногами всего обвила, не боится уже. Чего бояться, когда отпаял и обесчестил.
Тут от Игнова злого удивления изба задрожала:
— Что ж это за муж такую сочную девку не берет?!
И рассказала Умана ему про Атава и про то, какой мукой были три года жизни со страдотерпцем. Игн слушал, не перебивал, только иной раз как стукнет с досадой по стене — домишко зашатается. Не мог он Атава понять. Умана ему с первой минуты приглянулась. Стройная, глазищи сверкают, голос певучий, нежный, а уж между ног — что спелая слива, мягкая и вкусная.
Так он ей и сказал. Умана таких слов о себе и не слышала прежде. специально для Зарделась, глаза спрятала. Знала, что вроде недурна собой, но чтобы мужчина так расхваливал? Да не просто мужчина, а целый великан! Удивительное дело.
— Так, — строго сказал Игн, — теперь по-другому будет. Ты про этого Атава забудь, ясно тебе? Ежели он в том отряде был, что на нашу станицу пришел, так его и в живых уже нет. А у челубеков так заведено: что приятно — то и правильно. Жизнь дана для радости. Чем больше радостей проживешь, тем выше после смерти по небесному древу заберешься.
— Скажи, все челубеки такие добрые, как ты? Не обидят они наших девок? — тихонько спросила Умана. Грелась она в объятиях врага и захватчика ее деревни, ведь никто ее раньше в своих руках не грел.
Игн ухмыльнулся ее наивности:
— Всякие есть — и добрые, и не слишком. Как и среди людей. Да только ты про других не думай. Ты мне лучше скажи, где топор взять и молот с гвоздями? Кровать новую справить надобно, да побольше, чтобы мне по росту была! А пока я буду мастерить, беги на кухню, я голодным быть не люблю!
Работал Игн за пятерых, а ел за семерых. К ночи новая кровать с половину избы была готова, а три кастрюли жирной похлёбки с требухой — съедены. За столом и познакомились. Забавы — забавами, а из одного котелка хлебать разве можно, не зная, об чью ложку своей стучишь?
***
С завтрашнего дня Игн уже не был нахлебником, а вовсю промышлял в бору, откуда тащил кабанов, зайцев и тетеревов. Уманка только и успевала мясо солить. В два счета пристроил великан к дому горницу, чтобы стало просторнее, и перекрыл просевшую за зиму крышу.
Освоились челубеки в деревне и стали свои порядки наводить. Срубили под корень деревянную фигуру Первоматери. Та давно мхом поросла — много лет в центре селения стояла меж амбаром и домом знахарки. Спалили богиню и пепел развеяли со всем почтением. Издавна челубеки знали, что жизнь зароняет отец, а не мать. А потому уд почитали. Все деревянные божки у челубеков на манер уда восставшего к небу колом торчали. Вырезали им лицо, а сверху шапку надевали, чтоб головку обозначить.
Вот такого бога они и вырезали из цельного дубового ствола и на место прежней богини поставили. Плакали старики, а чего тут сделаешь? Девицы поворчали-поворчали, да и стали дары новому идолу приносить. Не уберегла их Первоматерь от бед, так может Отец убережет?
О богах Уманка знала мало и не шибко в них верила. Был, правда,
Путешествие по жизни