запланированному? — узоры его касались всё плотнее заветной бусинки, колени девчонки дрожали, стоны её стали почти непрерывными. — Скажи мне вслух это. Я хочу слышать.
Виктор отстранил от клитора палец, в то же время другими двумя продолжив глухие толчки в недрах её нежно-багрового лона, толчки, поддерживающие в недрах девчонки сводящее её с ума пламя.
— Секс... игрушка, — слетело с её губ, она застонала, глядя на Виктора Нахрапа уже практически с ненавистью.
Он дёрнул губой.
— Повтори.
Кончик его пальца мазнул быстро три или четыре раза по бусинке.
— Секс-игру-у-у-ушка...
Никки почти что вскрикнула.
— Помнишь, — он отстранил руку, выудил мокрую с виду ладонь у неё из-под юбки, — что ты должна была по нашему уговору, когда мы окажемся в кинозале, сделать?
Тяжело дыша, глядя на него уже почти без искры мысли в глазах, юная королева Николь лихорадочно облизнула губы. После чего привстала, дрожа, вся взмокшая, почти что упала ему на колени, рука её нашарила вслепую язычок молнии его брюк, в то время как сам Виктор задирал платьице и спускал трусики с ягодиц примерной отличницы.
Он застонал чуть слышно, стону его вторил куда более громкий — но существующий только лишь для его слуха? — стон Никки Гринвич.
На экране тем временем отображались странствия героя по пустынной планете, его причудливое общение с роем «мошек» — первая из зацепок, по которым прокачанный жанрово зритель поймёт, что герой не является вполне человеком.
«Пялю, — мелькнуло в затуманенном уме Виктора Нахрапа-последнего. — Пялю королеву Николь, пялю её почти точного киберклона, пялю эту самоуверенную интеллектуальную сучку, по вине коей мой бизнес с месяц назад накрылся интимнейшим местом».
Двигаясь всё быстрей и быстрей, чувствуя, как подкатывает пламенный взрыв, поймав на себе краем разума пару ошарашенных взглядов жены, он полузастонал-полурассмеялся.
Жизнь удалась. — А потом я сделала невинные круглые глазки и спросила его ангельским таким голоском: «Ал, так ты не желаешь сесть со мной снова и послушать сюжет новой серии про Менальду?»
— А он что?
— Что ему оставалось? На него пялился Векслер, ну, поднявший на смех его раньше, он лишь буркнул вполголоса что-то красный и сел снова на свои передние ряды. Но взгляд на его брюки я кинуть успела и готова была поклясться, что у него встал!
Взрыв смеха, достойный двух девчонок-подростков, обсуждающих моду, личные тайны и похоть парней. Что с того, что одна из них не совсем настоящая, а другая на десять лет старше, чем подобает подростку?
— Я не совсем понимаю, — отсмеявшись, блеснула Николь игриво глазами. — Ты говорила, что он тебе не очень-то нравился, ну просто тошнило.
— Тошнило, — кивнула Гвен. — Особенно когда он шлёпал меня каждый раз по заднице, когда школьный автобус развозил нас по домам и я выбиралась наружу. Ты знаешь, мне это не очень легко было уже тогда, а тут ещё и ждать в проёме его руку на своих ягодицах.
Никки бросила с сочувствием взгляд на девушку в инвалидном кресле. У неё были личные причины особенно сочувствовать в этом своей телесной подруге.
— Так ты бы не дожидалась. Пожаловалась бы водителю.
— Я пробовала. Подействовало один раз, но потом всё вернулось на круги своя.
Недовольно пожав плечами, Гвен зачем-то добавила:
— А однажды этот паразит сделал паузу и не стал вообще ничего делать. Представляешь, я стою как дура, жду шлепка, привыкла уже, что только после этого можно спокойно спускаться, ничего не происходит, я стою, тяжело дышу, медленно заливаюсь краской. А у этого козла, видите ли, было в тот день грустно-философское настроение!
Баб люблю я молодых