тесном контакте!.. Дабы не свалиться, не упасть, не сконфузиться, не застесняться. Но последние два понятия отпали сами собой. Марина умела их отвадить при выпавшем Случае. А сегодня он был с большой буквы.
Женя по началу был ошарашен, но уже через часик такой плотной компании с брюнеткой от смятения не осталось и следа. Как оказалось в процессе... в этом трепетном, порой неистовом процессе под стук колёс... для Жени это тоже было получение того, чего не хватало там, за пределами несущегося вдаль поезда, в остальной жизни. Здесь и сейчас, с удивительной разгульной проводницей, он тоже обрёл ту запретную свободу, которая там была недоступна. А тут развернулась по полной. Благодаря Марине.
И вот за окном темень. В купе горит ночник. Марина собралась пройтись по вагону и как-то сделать текущие дела, выполнить служебные обязанности. И - снова вернуться в это купе и осторожно закрыть дверь изнутри, будто кого-то стесняясь. А потом безо всякого стеснения, наоборот - с проникновенной вседозволенностью делать с Женей то, что снова захочется её рукам, а потом и другим частям тела. Ведь он, этот так удачно пойманный по дороге в провинции Случай, наутро уйдёт, исчезнет, улетучится. Даже не потому, что днём неудобнее быть застуканной и оправдываться, а просто ставший за вечер и ночь её Женя выходит. Зашёл и, не проехав и суток - с вещами на выход. Как короток этот отрезок! И Марине не хотелось, чтобы он обрывался, потому она выжимала ночью из Случая максимум.
Как оказалось, Жене тоже не хотелось прерывать невиданное доселе общение с проводницей. Но нужно было выходить - его станция.
И вот он стоит на платформе, опустив дорожную сумку и пару увесистых пакетов, которые предстоит тащить в другой руке. Пакеты... какие к чёрту пакеты! Глаза парня отчаянно заблестели, когда он увидел, что Марина забралась на подножку и приготовилась выставить жезл как сигнал к отправлению. Их взгляды встретились, и мимолётная улыбка Марины, благодарно насытившейся Случаем, превратилась в сердце Жени в вихрь. Не надо было ей на прощание улыбаться. Теперь же...
Женя отчаянно бросился к высунувшейся из тамбура проводнице и стащил её вниз. Не выпуская из объятий, он шептал наспех складывающиеся слова, и этот громкий шепот разгорался и бурлил. Женя признавался в любви, и клялся, и корил себя одновременно. А поезд тем времени тронулся.
На перроне Марина будто вырывалась, но в то же время ей хотелось ещё и ещё слушать эти слова, хотелось быть охваченной мужскими эмоциями и всем тем, что сопровождает страсть. Страсть как хотелось. А Женя всё держал её и лепетал, как в том фильме, "34-й скорый":
— Ну полюбил я тебя, Марина! Вот гадом буду, полюбил!
Только там, как мы знаем, была Сима, она же Серафима, а тут перед ним не просто киношная героиня, а живой объект сумбурной и такой всепоглощающей любви. И пожар в груди. Всего лишь в груди?.. У него уже - да, потому как текущие запасы в яичках были несколько раз израсходованы за ночь. А она... была бы не прочь и тут продолжить, но как?..
Марина всматривалась в глаза стащившего её пассажира и что-то лепетала в ответ. Она уже не хотела туда, назад в вагон. Да ну её, форму и всякие обязанности!
Так дорога для проводницы окончательно стала кривой. Она сошла. Сошла, дышала и внимала, внимала, лепетала, пока всё это не схлынуло. А поезд ушёл.
Что поделаешь... Рано или поздно, за какие-то минуты и часы всё кончается. И Женя выдохся даже словами, руки его наобнимались, и он выпустил Марину. Выпустил, чтобы... Чтобы что? Они
Половинка