Петька ведь самый младшенький из трех братьев был, ему оно больше всех надо. Ну вот, лежим, тихонько друг друга в губы чмок да чмок, у меня за спиной, считай, вплотную, Иван, старший, за ним его Машка. У нее тогда второй только родился, внизу в люльке спал, ну и она, чтоб никого не тревожить, с краю лежала. А за Петрушей – Клашка, дальше Федор, средний брат. Ну и на печке, чуть выше нас – мелочь всякая спит. А когда и не спит, смотришь, в темноте нет-нет, да глаз блеснет, - засмеялась бабка. – Ну и пусть их, от нас не убудет, а ждать, пока опять заснут, неохота. Лежим, лижемся, потом Петька мне под рубаху рукой шасть, а рубаха-то, считай, чуть не до пят, пока до моей сущности доберешься! Вот и шорох...
Алька, слушавшая бабкин рассказ с приоткрытым ртом, нетерпеливо спросила: «А ты?», бабка покосилась на нее и, посмеиваясь, продолжила:
— Ну, и я. У него рубаха покороче, но тоже не без шороху... Хотя поначалу какой шорох, это ж все под одеялом еще, тихонечко. Потом, как до настоящего дела дойдет, так те одеяла только что на середину избы не улетали, а сразу нет, скромничали. Ну, скромничать-то скромничали, а все равно ведь шевелишься, то я жопой Ивана толкну, то Петруша Клашку. Они послушают – послушают, как мы милуемся, да и сами шуршать начинают. Ну, и шепотки тут всякие, смешливые, навроде «Что-то ты, Иван, сегодня долго возишься. Никак, Машка сухая? Мож, тебе помочь, а то разучился?» А Иван ему: «Учи отца ебаться! Сам за своим хуем смотри, а то твоей Клавдее палец вместо хуя покажи, она уже готова, а у тебя стоит, нет?» У Федьки он и впрямь иногда падал только что не прямо в Клашке, говорили, оттого, что в детстве яйцами на бревно со всего маху сел. Так вот посмеялись, полизались, а потом в темноте только белое тело видно: три бабы в ряд на спинах, ногами вверх, рубашки выше сисек, и на них три мужика. Кто в рубашке на пупу, а кто и вовсе голый! Одно плохо: полати тесные, так мы с Клашкой всю дорогу то коленками, то пятками в воздухе бились...
— Вот так вот только на спинах, да? И только коленками да пятками? – скептически переспросил Пашка, и за свой скептицизм тут же схлопотал от бабки: «А ты меньше думай, больше наливай!».
Налил. Баба Катя, однако, в этот раз к рюмке не торопилась.
— Ну, раз уж начала... Где ж в такой тесноте только коленками? Ой... Что Ваня, что Федя страсть, как мои сиськи любили мацать. Я ж тогда еще не рожала, и сиськи у меня были плотненькие, не то, что у этих коров. Ты вон, Ирка, молодец, Дениса год кормила, а грудь почти как у девки, а у этих... тьфу.
— А Петруша что?
— А что Петруша? – рассмеялась бабка. – Он тож не дурак был что Машке, что Клашке куда-нибудь залезть. У вас, мужиков, вечно чужие жопы в голове, так уж лучше он при мне тех баб общупает, чем потом где в темном углу прижмет. Хотя в темном углу тоже не с одним свекром бывало... Да и на полатях. Раз просыпаюсь среди ночи, к Петруше прижавшись, чую, меня сзади Иван ебет...
— Ой! И?
— А ничего. Сделала вид, что сплю, а сама лежу, радуюсь. Лишняя палка когда помеха? Да еще если самой шевелиться не надо!
Как меня чуть не застукала мама