быстро пересекла палату и обняла меня, когда я сидел на кровати с забинтованной рукой. (Я подумал, что та похожа на гигантский ватный тампон, обмотанный толстой марлей). Все это было для нее слишком эмоционально. На глаза навернулись слезы.

– Кто убит? Ты знаешь? Имен пока не называют... – сказала она. Она заглянула за мою руку, чтобы увидеть меня.

Я сказал:

– Точно знаю только одного или двух по именам. Никого из тех, с кем мы общались. Видел тела тех, кого не знал, посетителей или пациентов. Их было много. Повсюду кровь.

Она вытерла глаза.

– Я видела на полу кровь. Пулевые отверстия и полицейскую ленту. Отец Михалес посадил меня в лифт – меня не хотели впускать, – сказала она.

Покачав головой, положив руку мне на плечо, немного отвернувшись, она продолжила:

– По радио только что сказали, что мотив неизвестен, и назвать имена парней пока не могут. Сказали, что ни у одного из мужчин не было документов, и никто, похоже, не знает, кто они такие. Все предполагают, что это – религиозные экстремисты. Все так странно, я имею в виду, почему именно здесь? У нас нет ни одного здания выше четырех этажей, кроме больницы, – сказала она. – Мы никто.

Она спросила:

– Так ты можешь рассказать, что случилось? С тобой?

– Да. В основном я натыкался на мертвых или умирающих людей. Я... – Я решил, что изложу ей ту же версию событий, что и всем, кроме полиции. Подробности ей расскажу, когда она успокоится. Она была явно расстроена, глаза опухли, а паника в ее голосе по телефону была удивительной – я никогда не думал о ней как о паникерше. Некоторые вещи я бы пропустил.

– Я услышал стрельбу в коридоре и попросил новых врачей уйти через окно в классе. Потом я как бы следовал за убийцами по коридорам до кафетерия, где, наконец, их увидел. У меня был пистолет, который я взял у охранника, который лежал, и при первом же выстреле прострелил себе руку. Там была охрана, и плохие парни были убиты. (Защищал ли я себя, указывая на шутовской аспект инцидента? Избегал ли я ее?) Было чертовски больно, детка. Там была мать и ее пятнадцатилетний ребенок, которых убийцы использовали в качестве заложников. Они выжили, но здорово напуганы. Потом появилась полиция.

Карен Энн была недоверчивой и приторно-сладкой, немного насмешливой, презрительной. Я никогда не слышал такого от нее.

– Думаю, ты был храбрым, даже если и не умеешь стрелять. Вся эта история с морпехами была слишком давно, полагаю, – сказала она.

Она как будто отбросила все мысли о том, что касается меня. Отбросила всякую веру в меня. Ее не удивляло, что я прострелил правую руку, несмотря на то, что я – правша. Я люблю Карен Энн с того момента, как увидел ее на свадьбе. Она спокойно пережила оба выкидыша и стойко перенесла операции. Я присутствовал при каждом страдании. В этом она была другой; я не понимал ни ее отношения, ни расстройства в ее глазах.

Внезапно и ясно я понял, что моя жена меня не уважает. Возможно, из-за ухода из морской пехоты, разочарования в нашем маленьком доме, моей готовности согласиться на незначительную должность на работе и других разочарований нашей совместной жизни, она потеряла всякое представление о том, что я компетентен и приношу пользу. Она считала своего мужа неумелым и менее чем обычным, и умело классифицировала информацию, чтобы подкрепить это как предрассудок.

Твоя сдержанная скромная манера поведения приносит нежелательные дивиденды, Джон, – язвительно подумал я. – В век саморекламы ты демонстрируешь скромность. Даже твоя жена

Эротические и порно XXX рассказы на 3iks

Прочтений: 33050

Секс с домашними животными

Сладкий стыд

Случай в кино 3 (загородный дом)

Мальчик из ИТ-отдела

Последние секунды маминой жизни