Пауза. Стоит перед мной, в одной руке книга, в другой погасший фонарик. И она, какая есть. Хоть и сумерки, но все равно все видно.
Черт.
– Детектив? – киваю на книгу. – В смысле, чем зачиталась так?
– А. Нет, не детектив. Вообще не выдуманное.
– А какое?
– Юридическое.
– То есть?
– Мейер и Джекоб, «Казусы семейного права».
Если бы она сказала, что читает «Дао де цзин» в оригинале – вряд ли моя челюсть отвисла бы сильнее.
– А... тебе, что, интересно такое?
– О-очень. Особенно дело Цинтии Браун двадцать седьмого года. Как раз закончила, когда вы появились.
– А... э...
– Там одна девушка, вот эта Цинтия Браун, она сбежала из дому, а потом узнала, что ее мать завещала ей кругленькую сумму. А отчим хотел...
– Я помню дело Браун. В конце концов... если я не занимаюсь активной практикой, это не значит, что я уже не адвокат.
– Вы?! Адвокат?!
– В некотором роде. Выиграл сто семьдесят шесть дел и проиграл девять.
– С ума сойти. А вы... точно адвокат?
– Нет, это от тебя с ума сойти. Ты первая девушка в моей жизни, которая зачитывается Мейером-Джекобом, да ещё и гол... эээ... ночью с фонариком.
– Но вы согласны, что Монро выбрал неудачную стратегию? Хоть все-таки и выиграл потом? Есть же пункт пятый сто семнадцатой статьи, где...
– Все правильно он сделал. Пойдёшь по сто семнадцатой – упрешься в закон штата Мэн, не помню точно, как его...
Мы проговорили, вернее, проспорили до ночи. Я бы сказал – «звёзды освещали нам обратный путь», если бы был писателем и если бы они освещали хоть что-то, кроме самих себя.
Проводив Мэри (она жила в отдельном флигельке), я одолжил у неё фонарь и ушел к себе.
– Федеральный закон не может... – твердил я то ли мысленно, то ли вслух. – Даже в отдельных неоговоренных случаях... Вот черт!
Уже переодевшись, я понял все-таки, где ее ошибка. Ну конечно! С ума сойти: только сейчас дошло. Потерял хватку за годы безделья, да и Мэри не промах. Надеюсь, она ещё не спит? Потому что я не засну, пока не вернусь и не растолкую ей наконец...
– Прости, Мэри, но я просто не мог не вернуться и...
Я прикусил язык: из окна слышались стоны.
Стонала Мэри. И я ни с чем не спутаю эту сдавленную песню наслаждения – когда пытаешься удержать его, не выпустить наружу, но нет сил и оно рвётся из тебя, как кипяток из гейзера.
Кто-то долбит ее, думал я. Кто-то осеменяет нашу девственницу, блаженную нашу бурёнку, знающую федеральные законы лучше меня.
И я даже знаю, кто.
Старый облезлый койот. Нет, ты не койот, ты лицемерный лис. Ждал, пока я свалю, и юрк к ней в постель. Небось смокчешь ее пухляши, как мамкины когда-то, – скрипел зубами я под очередную руладу Мэри. Она изнемогала и захлёбывалась под ним, стоны ее перешли почти в рыдания, а я стоял дубом под ее окном и пялился на корни-змеи в фонарном луче. Потом опомнился и выключил. Заметили? Или так увлеклись, что хоть потоп?
Не успел я привыкнуть к чернильной тьме, как рядом высветился квадрат соседней двери. И в ней – знакомая сухощавая фигура.
Я не дышал, влипнув во тьму. Не дышал и ничего не понимал. Если Том вон там, в двери своего дома, где и должен, в общем-то, быть, – то кто тогда здесь? С Мэри?
Она перестала стонать (я и не заметил, когда). Том, казалось, тоже вслушивался в тишину. Доносились только голоса
Предательница (Часть девятая)