– Месяц голышом, – бубнил во мне голос Тома. – Понимаешь? Я подал это как условие. Она снимает с себя все, я жгу ее шмотки прямо на обочине, и едем – я и она. Я как есть, она голая. И потом живет в Эмеральде тоже голой. Без каких-либо исключений – все практики вместе со всеми, будто она одета. Ну, кроме месячных, конечно, там можно и прикрыться. Клянусь тебе, я и не предполагал, что девчонка клюнет всерьез. Я слишком плохо знал мормонов. Мне казалось – наоборот, уж я-то знаю их как облупленных, и такая пытка для девочки, привыкшей жить, ткскзть, в скафандре... Но практика показала, что был я прав. Да, это шоковая терапия, – но она работает! Как девочка раскрылась, а? Ее же не узнать. Осанка, грация, женственность, уверенность в себе! Конечно, ей мало рассказать, что она красотка – нужно, чтоб сама ткнулась носом в воздействие, ткскзть, своих чар. И не один раз, не два и не три, а месяц напролет! И я сделал это! Я слепил Мэри заново: дал ей имя, выкрасил ей волосы в ее русалочий цвет, оголил ее до самой души – пусть чувствует себя прозрачной... Ты видел, какая она теперь, Дэйви, лохматый ты опоссум?
Больней всего в ней било это сочетание детского лица и зрелого тела. Мэри была существом отчаянно юным и отчаянно сисястым. Пухлые сокровища ее подпрыгивали и колыхались на каждом шагу; адски хотелось сгрести их и мять, жмакать, по-маньячьи впиться в них и выпить, высосать допьяна всю наливную Мэри до самого ее нутра. При всей пухлости грудь не обвисала у нее и дыбилась в стороны, к тому же была той каплевидной формы, на которую смотришь – и сам превращаешься в тягучую каплю. Соски, крупные, бодатые, как у матроны, торчали из нее тяжёлой артиллерией и протыкали насквозь любой взгляд; спелые, набухшие тёмным вином, они мозолили тебе глаза, куда ни глянь. Внизу Мэри поросла грубой шерстью – не только вход, но и окрестности; из створок выпирали лиловые лепестки, не вмещаясь внутри. Срамота зияла на ее теле чёрной дырой, стыдной до озноба.
Бывают тела глянцевые, голые напоказ, а у Мэри было умильно-интимное, будто ее оголили – и все глядят, жгут взглядами, и некуда бежать. Так оно и было, в общем. Когда Мэри садилась по-турецки – а Том всегда всех так усаживал на своих ритуалах, – сердцевинка ее распахивалась и светила средь бела дня стыдным светочем, драла нервы и царапала взгляд, не прикрытая ничем, кроме редких травинок. Все пялились туда, все без исключения, хоть и делали вид, что медитируют и раскрываются внутри. Как Мэри выдерживала это – не знаю; стоило мне представить себя на ее месте – голого, с выпяченным хозяйством, – и... Ягодицы она имела образцово аккуратные, талию гибкую и вполне стройную, в плечах и руках оставалось ещё немного детской округлости. Тем мучительней было видеть ее матронистые груди, срамоту и все оголенное Томом тело, набухшее от взглядов. Я боялся спросить, сколько ей лет. Мэри выглядела и ребенком, и матерой гурией, к тому же была девственна, как уверял Том. Он и написал ей на спине чёрным маркером:
Если на мне
Нет одежды
Это еще не значит
Что я готова
С тобой
Спать
Она и правда была влюблена в него. Не дежурила у комнаты и не ходила по пятам, наверно, только потому, что голышом это было бы совсем уж. Ловила взгляды своего божества, жгла его заискивающими улыбками, от которых хотелось кричать, хоть они были и не
Рабочие на даче