картину плавящейся и вытекающей из стакана плоти. Волны вибрации обманывали осязание, погружая возбуждённый орган в невесомость. Он метался между этими крайностями: ослепляющая, вопящая безмятежность перемежалась клокочущей стимуляцией. Стоит ли говорить, что разум и воля немедленно покинули парня. Его разрывало между алчным ожиданием разрядки и ужасом от того, какой она может оказаться. Фантом его члена словно бы превосходил размерами и саму его физическую форму, и даже насаженный стакан зонда. И по широкому стволу этого монстра, существовавшего только в перегруженном медиаторами мозгу, на Петра сходил он, беспощадный и всепоглощающий, шторм и пожар, последний и окончательный, живительный и фатальный...
Что за?!
Пётр расширенными глазами уставился туда, где только что почти видел... но там ничего не было. Головку словно обдали холодным душем, который согнал морок и вязким одубением прошёлся по готовому взорваться стволу к яичками, а затем растёкся по животу.
— Судя по твоему лицу, мужской дезоргазмик у меня не протух, — Карина нарушила секундную паузу. — Расслабься, я пошутила: все жидкости я конечно же меняю перед каждой поездкой.
Пётр медленно повернулся, не понимая, шутит его мать или говорит всерьёз. Но нет, глаза Карины были сосредоточены только на дороге, на лице — ни тени улыбки.
Так вот, как она столько держится: химия. Да, настоящая, нагруженная сеть — это совсем не те игрушки, на которых их тренируют в институте. На них можно было сдерживаться, если достаточно натренироваться по специальным техникам, но с таким уровнем стимуляции — без шансов. Тон моторов явно немного изменился: машина ещё ускорилась.
После короткой передышки истязания вернулись. Но, как у гигантского маятника, второе колебание было уже слабее. И волны торможения, в отличие от первого раза, накатывали уже легче. Пётр чувствовал, что всё больше времени проводит в состоянии плато, и чувство это... разочаровывало. Оно на самом деле раздражало. По невидимым под сталью зонда неровностям, по мелким выпуклостям пещеристого тела, бегали искорки и щекотинки, канавка головки зудела и сладко горела. Пётр ёрзал — чуть-чуть бы ещё сдвинуться, пошевелится, передёрнуть, и сладкая нега прорвёт плёнку волевого сосуда и растечётся по всему пенису, затопит низ живота и лёгким прикосновением отзовётся на внутренних поверхностях бёдер, мышцы сладко загудят...
Нет.
Ничего.
Петру хотелось ныть. Хотелось стонать, но не от удовольствия, а сердито, от обманутых чувств.
Вдруг ему пришла в голову мысль: неужели его мать постоянно в таком состоянии? Непрерывно терзает своё доверчивое тело обещаниями удовольствия, сцеживая из ухоженной плоти её энергию? Заставляет разные части своего образцового тела набухать кровью, конвульсивно дёргаться, застенчиво трепыхаться, истекать соками и любовной химией — методично, как доят изо дня в день животное на ферме. Неужели постоянно, ежедневно испытывает она то, что сейчас чувствовал он?..
Словно прочитав его мысли, Карина отозвалась:
— Это по первости так, а потом привыкнешь, если будет нужно, — она обернулась к нему и ободряюще улыбнулась, — хотя мужчинам с этим намного тяжелее. Но ты держись!
Одна из рук Карины отпустила руль и проверила селектор. А затем словно бы непроизвольно проскользила по бедру; ноготочки поскребли оплётку пиздососа. Трубка была словно хвост живого змея: его голова с технологичной пастью вгрызалась в беззащитную писечку где-то под краем юбки, а хвост то и дело подёргивался.
— Ох... такими темпами мы тут оба всё обкончаем, а этого хулигана не догоним! Моя киска с трудом держится, нужен хотя бы небольшой рывок! — Карина погладила низ живота: — В меня уже вошёл главный зонд и атакует точку «джи»... Он и виброприсоска на клиторе зажали мою киску клещами, но этого мало! Хоть что-нибудь бы ещё...
Записки юного фотографа 2