перехватим что-нибудь – и до Пустышева маршруткой или попуткой. Там перекантуемся день в гостинице или как повезет, пока твой паспорт подъедет, и тогда уже поездом в столицу. Там у меня надежные люди, помогут нам свалить из страны...
– У кого-то шашлык явно подгорел, – все принюхивалась Женька.
– Ладно. Хватит о шашлыках, а то я сам не выдержу. Давай засыпать.
– Прям вот так?
– А что? Комары тебя не кусают, сама говоришь. Других диких зверей тут нет.
– А мишки?
– Все мишки на севере, тут не осталось. Засыпай, Юлия Смирнова, завтра силы пригодятся.
– Страшно. Темно...
– Нифига не страшно. Думай о хорошем. Что ты покрашена с ног до головы...
– Я если о таком думать буду, опять возбудюсь и начну приставать к тебе.
– Тогда не надо.
– Ага, испугался...
Они шушукались какое-то время, потом уснули: первой Женька, за ней и Родион.
Во сне было темно и холодно, но постепенно жарче, жарче, жарче... Пока вокруг не стал один сплошной огонь.
Надо было бежать – но поздно, вокруг стена огня, куда ни кинься. А Женька? как же она? Кричит, трясет тебя – “проснись, проснись, горим”. Уже и сама сгорела и обуглилась, вон какая черная, ни волос ни кожи, одна только копоть в рыжих отсветах. И ты скоро такой же будешь, черный и угольный, и это будет больно – вон как печет. Больно, так больно... что она делает? Обхватила тебя, чтобы что? Обняться и в объятиях сгореть? Нет, тащит куда-то... куда? Почему огонь уходит вниз? Почему хлынул этот холод сверху?
Мы, что, летим?
Захлебываясь ужасом, Родион видел за спиной у крепко державшей его Женьки огромные белые крылья...
***
–.. .Я вам уже говорила. Вас нашли на берегу, в двух километрах от Немоляевки. При вас не было никаких вещей. Вы обожглись, но не сильно, жить будете.
– Обжегся? Как?
– Похоже, он совсем ничего не помнит, – вздыхала медсестра, оглядываясь на доктора. – В тех краях сильные пожары. Сухостой горит. Видимо, вы отдыхали там и как-то выбрались из огня. На работе нам сказали, что вы взяли отпуск. Не помните, вы один были или с компанией?
– Женька! – Родион подскочил на койке и закусил губу: везде болело. – Где она? Что с ней?
– Простите, Женька – это кто?
– Моя жена. Она жива?
– Простите, я ничего не знаю. Сейчас уточню, но, по-моему...
Все чертовы два дня, проведенные в больнице, никто не удосужился разобраться, что же там с Женькой. Больше того: Родиону усиленно намекали, что ни о какой его жене никто никогда не слыхивал. Это был ебаный ад: хуй тебе, а не телефон (конечно, свой-то дома остался, новый сгорел нафиг), ни с кем никак не связаться, ничего нигде не выяснить...
Одна только была надежда, или подозрение, или как назвать (как ни назови – все плохо) – что ее нашли-таки и засекретили. И увезли туда-не-знаю-куда.
Когда Родион не выдержал и свалил из больнички под свою ответственность (хоть и все болело) – первым делом, войдя в дом, нашел телефон, чтобы набрать Женьку.
Ее номера не было. Просмотрел всю историю, все контакты – ноль. Дубль пусто.
Холод подкатил под дых. Родион беспомощно оглянулся... и вдруг заметил, что их тоже нет.
Ее вещей.
Вот тут планшет вечно валялся, тут куртки на прихожей, другие всякие шмотки... Неаккуратная она, убирала раз через два...
Нету.
Родион кинулся к одному шкафу, к другому...
Все, что было в его квартире, от и до, являло собой типичное жилище старого холостяка. Без каких-либо следов женского присутствия.
Подчистили, думал он, сопротивляясь безумию. Поработали орлы. За два дня еще и не так все выдраить можно. Небось и
Вернулась сестренка.