Настю захватила таинственность происходящего. В почти полной темноте, под светом маленького подслеповатого фонарика они спустились с лестницы и прошли по двору к углу дома, за которым начинался сад. Дед Степан приложил палец к губам и аккуратно выглянул из-за угла, а затем поманил Настю пальцем, жестом указал за угол дома. Так же осторожно, Настя тоже выглянула из-за угла.
Луна из-за облаков светила вполсилы, но и этого было достаточно, чтобы увидеть...
Она увидела, что из окна высовывается растрёпанная голова тёти Клавы, как будто она выглядывает в сад. Голова была полуопущена, и глаза закрыты, но странным было то, что голова ритмично качалась в проёме окна, вперёд-назад. И при этом тётя Клава громко сопела. Настя вспыхнула, поняв, что происходит. Этот скабрезный дед... Он притащил Настю сюда, чтобы показать, как хозяйка с мужем занимаются сексом?! Она возмущённо повернулась к деду и открыла рот, чтобы шёпотом выразить своё возмущение, но дед громко предупреждающе зашипел, а потом произнёс многозначительно:
— Это Серёжкина комната! - Он сделал круглые глаза и сдвинул брови домиком.
Рот у Насти сам по себе открылся, он стремительно побледнела. Повернувшись спиной к деду, она уже открыто смотрела на распахнутое окно. Что... Что же это!? Там, в окне, над опущенной головой тёти Клавы, появилась и голова её мужа!. Из головы совместно бодали пространство в такт, жадно ловили ртами воздух, да, они там...
— Ооо, тёть Клава! - восторженно выдохнул её муж - Как хорошо... Ебать вас... Оохх... А Дмитрий Степанович-то...
Настя пискнула возмущённой мышкой, она хотела броситься к окну с этими изменьщиками, но руки деда Степана плотно закрыли ей рот и удержали на месте.
— Тише ты, Настюха, не кипятись! Тише, я говорю. Идём обратно.
Они шли обратно к сеновалу. Настя ревела, а дед Степан увещевал её.
— Нельзя так с кондачка-то, милая! Разругаешься с мужем, как жить-то будете? Тебе ребёночка рожать, одной-то каково? Плохо вам обоим будет, вот что!
Они забрались на сеновал.
— Нако-вот лучше, выпей, - дед вытащил зубами пробку из плоской фляжки и протянул хнычущей Насте - Наливочка, смородиновая.
После глотка наливки Насте стало тепло, судорожно сжатые кулачки разжались.
— Ты бы лучше это... Легче относись к этому. Мужик - он и есть мужик. А ты своему мужу давно ведь не давала? Ну, так сама и виновата. Ладно, не виновата, не виновата. Ну так вместо бессмысленной эскалации этой, ты просто измени ему тоже, вот и квиты!
— Изменить? - сонно пробормотала девушка - С кем?
А ничего не ответил дед Стёпа, лишь только наклонился к Насте близко-близко.
— Дедушка, что вы... - пробормотала она беспомощно.
И стали вдруг вялыми руки, и онемели ноги, и тяжело тянет к земле голова. И борода деда пахнет ромашкой, и губы пахнут черёмухой.
— Ты ляг, внученька, ляг...
Да разве первым в Пенькове похотливый дед соблазняет молоденькую?
— Вот так, вот так, Настенька...
Щекочет его борода припухлые юные грудки, ловят старческие губы розовую черешенку соска. Задыхается Настя, навалился на неё дед, и раздвигает её розовые губки жадный до сладкого язык, лезет воровато в рот, а грудки уже мнут узловатые дедовы пальцы. И проваливается она в зыбкое небытие, а уже сдирают с неё трусики, а рот деда Степана лезет блудливо к девичьей писечке, и пролазит твёрдый фиолетовый язык старика в нежность припухлых губок, и выгибается бессильно Настя, и сами собой разбегаются её ножки, и катает её кончик языка, и залазит под капюшончик похотничка. И влажно-горячей становится розовая щёлка.
— И ребёночку хорошо будет, Настенька! - увещевает
Сдерживания и несдерживания в санатории