— Да, щас, — пробормотал он, выключая свет. Комната погрузилась в полумрак, только фонарь за окном бросал жёлтые полосы на потолок.
Они легли рядом, как всегда. Одеяло было тонким, и Артём чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. Она ворочалась, устраиваясь поудобнее, и ночнушка задралась, обнажив бёдра. Он сжал кулаки под одеялом, уставился в потолок. Сердце колотилось быстрее, чем хотелось бы. Мысли, которые он гнал днём, лезли в голову — стыдные, горячие. Он знал, что это неправильно, но ничего не мог поделать.
— Артём, ты чего не спишь? — вдруг спросила она сонно, повернувшись к нему. Её голос выдернул его из оцепенения.
— Да так... жарко просто, — соврал он, отводя взгляд.
— Жарко ему, — проворчала она. — Одеяло скидывай, если жарко. Или окно открой, а то сопишь, как кот.
— Нормально всё, спи, — буркнул он, натягивая одеяло повыше.
Ольга Ивановна хмыкнула и отвернулась. Скоро её дыхание стало ровным — она уснула. А Артём лежал, глядя в темноту, и пытался не думать о том, что видел, о том, что чувствовал. Ночами, когда она спала крепко или уходила на рынок, он давал волю рукам, представляя её. Стыд сжигал его, но остановиться он не мог. Это была их жизнь — тесная, бедная, но такая родная, что он не знал, как из неё выбраться.
Прошёл месяц с того вечера, когда Артём и Ольга Ивановна ужинали картошкой с салом за шатким столом. Жизнь текла своим чередом: он ходил в техникум, подрабатывал, она хлопотала по дому, как могла. Но что-то изменилось. Ольга Ивановна стала чаще щуриться, тереть глаза, будто пыль в них попала. Сначала Артём не обращал внимания — мало ли, возраст. Но потом она начала спотыкаться о табуретки, ронять ложки, путать соль с сахаром. Он заметил, как она близко подносит к лицу этикетки на банках, хмурится, а потом отмахивается: "Да ерунда, глаза устали".
— Бабуль, может, к врачу сходить? — спросил он как-то утром, когда она чуть не опрокинула чайник, разливая кипяток.
— Да что врач? — отмахнулась она, но голос дрогнул. — Старость, Артёмка, её не вылечишь.
— Не выдумывай, сходи, — настоял он, глядя на неё серьёзно. — Я с тобой пойду, если что.
Она буркнула что-то невнятное, но через пару дней согласилась. Артём отпросился с занятий, и они отправились в поликлинику — старую, с облупившейся краской на стенах и запахом хлорки в коридорах. Очередь была длинной, но он терпеливо ждал, пока бабушка сидела рядом, нервно теребя край платка. Наконец их вызвали.
В кабинете офтальмолога, пожилого мужчины с усталым лицом, Ольга Ивановна села на стул, а Артём остался у двери, скрестив руки. Врач долго светил ей в глаза фонариком, заставлял читать буквы на таблице, хмурился, что-то записывал. Она отвечала коротко, но голос выдавал тревогу.
— Ну что, доктор, очки выпишете? — спросила она, пытаясь пошутить, но получилось натянуто.
Врач отложил ручку, снял очки и посмотрел на неё прямо.
— Ольга Ивановна, тут не в очках дело. У вас катаракта на обоих глазах, причём запущенная. Зрение падает быстро, и если ничего не сделать, через год-два вы совсем ослепнете.
Слова упали, как камни. Артём почувствовал, как холод пробежал по спине. Ольга Ивановна замерла, потом кашлянула, будто прогоняя ком в горле.
— Это как же... совсем? — голос её сорвался. — А что делать-то?
— Операция нужна, — спокойно ответил врач. — Замена хрусталика. Но у нас таких не делают — оборудование старое, специалистов нет.
Семейное дело-2.