пытаясь прикрыть грудь рукой, но это мало помогало. Её тело было перед ним — полное, дряблое, с седыми волосами на лобке, с родинками на бёдрах. Он сглотнул, чувствуя, как кровь приливает вниз. Стараясь не смотреть, он взял её под руку, помог перешагнуть через край ванны. Она села, вода плеснула на пол.
— Дай мне мыло, — сказала она, не глядя на него. — И... если можешь, помой мне спину. Сама не дотянусь.
— Ладно, — хрипло ответил он. Взял мыло, мочалку, опустился на колени рядом с ванной. Руки его дрожали, когда он начал мыть её спину — медленно, осторожно. Кожа была шершавой, тёплой от воды. Она сидела сгорбившись, молча, только дыхание её было тяжёлым.
— Прости, Артёмка, — вдруг сказала она тихо. — Не должно так быть. Старуху мыть заставляю...
— Не говори ерунды, — отрезал он, сильнее сжимая мочалку. — Ты меня всю жизнь мыла, теперь я тебя. Что такого?
Она промолчала. Он продолжал мыть — спину, плечи, шею. Потом она попросила помыть ноги. Он опустил руки в воду, чувствуя, как напряжение в теле становится невыносимым. Его возбуждение было каменным, штаны жали, но он стиснул зубы, стараясь не выдать себя. Она, кажется, ничего не замечала — или делала вид. Когда он закончил, помог ей встать, держа под локти. Вода стекала с её тела, капала на пол. Он подал полотенце, но она дрожала, и ему пришлось вытирать её самому — грудь, живот, бёдра. Она закрывала глаза, стесняясь, пытаясь прикрыться руками.
— Не смотри на меня, Артём, — пробормотала она. — Старая я, некрасивая...
— Ты нормальная, — буркнул он, отводя взгляд. — Давай, пошли на диван.
Он довёл её до комнаты, помог лечь. Она натянула одеяло до подбородка, отвернулась к стене. А он, бросив полотенце на стул, молча ушёл в туалет. Закрыл дверь, прислонился к стене и спустил пар, задыхаясь от смеси стыда, возбуждения и усталости. Это заняло пару минут — быстро, почти механически. Когда он вернулся, она лежала тихо, но не спала.
— Артём... — позвала она, не поворачиваясь. — Ты не злись на меня, ладно? Я знаю, тебе тяжело. И учиться, и работать, и со мной возиться. А ты молодой, тебе бы жить...
— Я не злюсь, — ответил он, садясь на край дивана. — И не тяжело мне. Ты главное не думай всякое.
Она вздохнула.
— Ты парень хороший. А я старая, но не дура. Понимаю, что у тебя потребности... Трудно тебе со мной так.
Он замер, чувствуя, как лицо заливает жар. Она знала. Или догадывалась. Он не ответил, только пробормотал:
— Спи, бабуль. Завтра суп варить будем.
Она хмыкнула, но больше ничего не сказала. Они легли, как всегда, рядом. Диван скрипел, одеяло шуршало. Артём лежал, глядя в потолок, и думал о том, как тесно их жизни переплелись — слишком тесно, чтобы он мог это остановить.
Жизнь в маленькой квартире текла своим чередом, но что-то в ней изменилось. Ольга Ивановна почти ослепла — теперь она различала только свет и тьму, да смутные силуэты. Мир превратился в мутное пятно, и она всё чаще сидела на диване, боясь лишний раз встать. Но сдаваться она не хотела. Артём взял на себя почти весь дом: готовил, убирал, помогал одеваться, мыл её. Они привыкли к этой тесной зависимости, но она оставляла след — не только в их словах, но и в молчании, в случайных касаниях, в том, как их тела всё чаще оказывались рядом.
Утро начиналось одинаково. Артём вставал первым, гремел кастрюлями на кухне, варил картошку или жарил яичницу.
Исповедь девушки-педофила