приливает вниз. Он не был изменщиком — в его жизни было две женщины: Ольга Ивановна, что дала ему всё, и Нина, что стала его тихой гаванью. Но теперь эта старая, больная тёща с её тёплой живостью тянула его туда, где он не хотел быть — или хотел слишком сильно. Он схватил её запястье, остановил её.
— Не надо, — выдохнул он, голос дрогнул, но хватка ослабла, выдавая его слабость.
— Почему не надо? — ответила она тихо, выдернув руку, но тут же потянувшись снова, расстёгивая его штаны с неуклюжей нежностью. — Ты мне помогаешь… Дай и мне хоть раз.
Её пальцы нашли его — твёрдого, горячего, — и она наклонилась, дрожа, но решительно. Её губы коснулись его, сначала неуверенно, потом сильнее, обхватывая его с хриплым выдохом. Он застонал — тихо, сдержанно, чувствуя, как её рот, старый, но живой, движется неуклюже, но тепло. Её зубы задевали его, её язык был шершавым, но это было настоящее — их, сырое, близкое. Вина перед Ниной резанула его, как нож, но жар, что накатил, был сильнее — он сжал одеяло, подался к ней, и через минуту кончил, с глухим стоном, что вырвался из его груди.
Она отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони, посмотрела на него с мягкой, почти ласковой улыбкой.
— Ну вот, полегчало тебе, — сказала она тихо, без привычной насмешки, и добавила, глядя в пустоту: — Живая я ещё… И ты не железный. Ты мне не чужой, Артём, да и ухаживаешь за мной… Дочери повезло с таким мужем.
Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как стыд и облегчение борются в нём. Её слова — тёплые, благодарные — тронули его глубже, чем он ожидал, и её взгляд — мутный, но живой — поймал его, оставив в груди странное тепло. Он натянул штаны, стараясь не смотреть на неё, но её дыхание — хриплое, но мягкое — осталось висеть в комнате.
— Ты… зачем? — выдохнул он, голос дрожал от смеси вины и чего-то ещё.
— А затем, — ответила она тихо, натягивая одеяло. — Чтоб не мучился. И чтоб я… почувствовала себя живой хоть чуть.
Он встал, чувствуя, как ноги дрожат, как её слова жгут его изнутри. Она легла обратно, но её тепло, её провокация, её близость остались с ним — тайна, что уже не спрятать, связь, что уже не разорвать. Он вышел, закрыл дверь, но её голос, её губы, её "не чужой" звенели в нём, обещая то, что он не мог ни остановить, ни забыть.
Дни после той спальни, где её губы впервые коснулись его, текли с тяжёлым привкусом тайны. Артём старался держаться привычно — варил Марии кашу, помогал ей встать, провожал до стула, но её взгляд, её тёплое "ты мне не чужой" не выходили у него из головы. Нина уходила на фабрику с утра, бросая ему короткое "присмотри за мамой", и он оставался с тёщей один — в их тесной квартире, где каждый скрип половиц, каждый шорох её одеяла напоминал ему о том, что уже не забыть. Вина перед женой жгла его, но жар, что тлел внизу живота, был сильнее — медленный, твёрдый, неумолимый.
Тот день пришёл серый, с тонким дождём за окном, что стучал по стеклу слабой дробью. Нина ушла на работу чуть свет, хлопнув дверью, и Артём остался с Марией в их полуденной тишине. Он решил помыть её — обычное дело, что стало их ритуалом. Вода шумела в ванной, пар поднимался к облупившемуся потолку, и он снял с неё халат, стараясь не задерживать
Под окном у тещи