шепнул он, и она легла на спину, ночнушка задралась, обнажая её бёдра, её седые волосы между ног.
Он снял штаны, лёг сверху, чувствуя её тепло под собой. Его руки сжали её бёдра — нежно, но твёрдо, — и он вошёл в неё — медленно, с её тихим стоном, что сорвался с её губ. Она была тесной, влажной, живой, и он двигался — сначала чувственно, с поцелуями в её шею, её губы, потом жёстче, глубже, с силой, что вырывалась из него. Она обхватила его руками, её ногти впились в его спину, и она стонала — хрипло, но нежно, отдаваясь ему полностью. Он чувствовал её тепло, её дрожь, её желание, и это было их — тайное, близкое, настоящее.
— Артём… — выдохнула она, голос дрожал от смеси боли и удовольствия. — Ты… сильнее можешь?
Он кивнул, ускорился, целуя её глубже, и жар накатил на него — твёрдый, тяжёлый, неудержимый. Он кончил, с глухим стоном, прижавшись к ней, чувствуя, как её тело дрожит под ним, как её дыхание сливается с его. Она лежала, тяжело дыша, и её рука — дрожащая, но тёплая — провела по его спине.
— Хорошо… было, — сказала она тихо, с лёгкой улыбкой. — Давно я… так не чувствовала.
Он отстранился, лёг рядом, чувствуя, как стыд и нежность борются в нём. Её слова — простые, честные — тронули его, и он кивнул, натягивая одеяло на них обоих.
— В тайне, — повторил он хрипло, глядя в потолок. — Никому.
— Никому, — согласилась она, прижимаясь к нему, её тепло осталось с ним — их тайна, их день.
Кровать скрипела под ними, смешиваясь с далёким стуком дождя, и это был их звук — тайный, живой, дневной.
Прошла неделя с того дня, когда Мария открыла ему своё желание, и их тайна стала их воздухом — тяжёлым, горячим, живым. Артём жил в двух мирах: один — с Ниной, где он варил суп, мыл посуду, слушал её тихие рассказы о фабрике, другой — с Марией, где каждый её взгляд, каждый шорох её ночнушки будил в нём жар, что тлел медленно, но твёрдо. Нина уходила на фабрику с утра, бросая привычное "присмотри за мамой", и их квартира становилась их убежищем — тесным, скрипящим, пропитанным запахом мыла и их молчаливой близости. Он не был новичком в этом — Ольга Ивановна научила его всему, от нежных касаний до жёсткой страсти, а с Ниной он знал тепло семейной постели, её мягкие вздохи и привычные ритмы. Но с Марией было иначе — её грубая живость, её дрожащие руки тянули его в пропасть, что пугала и манила, и он сам хотел её не меньше, чем она его.
Тот день был душным, дождь утих, оставив за окном влажную тишину и слабый гул ветра. Нина ушла на фабрику чуть позже обычного, замешкавшись с сумкой, и её шаги затихли за дверью. Артём остался в кухне, стоя у плиты, помешивая суп — густой, с картошкой и луком, что варился на слабом огне. Запах еды смешивался с сыростью воздуха, и он вытирал руки о полотенце, когда её голос — хриплый, но мягкий — скользнул к нему из-за стола.
— Артём… подойди ко мне, — позвала она, с тёплой ноткой, что пробивалась сквозь её усталость. — Хватит там возиться, посиди рядом.
Он повернулся, чувствуя, как сердце стукнуло чуть быстрее, и подошёл к ней. Мария сидела за столом, ночнушка задралась до колен, обнажая её бледные ноги с синими венами. Её седые волосы торчали в беспорядке, грудь свисала под
Дед!!!