пользовался: одной рукой мне наливал очередную рюмку, другой уже гладил Иринке коленку под столом, медленно поднимаясь выше, к внутренней стороне бедра, где кожа была особенно мягкой и чувствительной. Его пальцы, грубые, с короткими ногтями, скользили по её ноге, оставляя за собой лёгкий жар, а она, кажется, даже не сопротивлялась — только слегка сжимала бёдра, будто проверяя его настойчивость. Мы что-то бормотали друг другу, но слова растворялись в алкогольном тумане, превращаясь в бессмысленный гул. Я больше думал о своём, накручивал себя фантазиями: как Вовчик ласкает её там, под халатиком, как её киска набухает от его пальцев, истекая соком, как она тихо постанывает, сдерживая себя.
Иринка встала сделать кофе — её движения были слегка неуверенными, плавными, как у кошки. Я, сам не знаю зачем, незаметно прижал поясок её халата к столу ногой. Она шагнула к плите — поясок развязался, упал на пол, а халатик распахнулся настежь. Её груди, как спелые дыньки, вырвались на свободу, соски торчали, напряжённые и твёрдые, словно прося ласки, слегка покачиваясь от её движения. Аккуратная полоска волос на лобке оказалась как на ладони, а под ней — её киска, уже набухшая, с розовыми губками, которые блестели от влаги, стекающей тонкой струйкой по внутренней стороне бедра. Иринка, не замечая своего конфуза, повернулась к нам спиной, потянулась к верхнему шкафчику за чашками, встав на цыпочки, и халатик задрался ещё выше, обнажив половину её попы. Ягодицы, мягкие и округлые, слегка покачивались, между ними проглядывала тёмная ложбинка, ведущая к её анусу — маленькому, тёмно-розовому, сжатому колечку, и дальше к влажной щёлке её влагалища, которое, казалось, пульсировало от возбуждения. Вовчик аж рот раскрыл от удовольствия, глаза его блестели, как у кота перед миской сметаны, а руки сжались в кулаки, будто он сдерживал себя, чтобы не броситься к ней прямо сейчас. Я делал вид, что ничего не замечаю, хотя внутри всё кипело: кровь стучала в висках, член начал твердеть, а в груди разливалась смесь стыда, гордости и какого-то болезненного наслаждения.
Одним глазом я следил за Иринкой, другим — за реакцией Вовчика, и вдруг на меня снизошло какое-то странное просветление, будто я открыл новый уровень наслаждения — смотреть, как моя жена невольно становится объектом чужого вожделения, как её тело вызывает у другого мужика почти звериный голод. Иринка всё-таки приготовила кофе — аромат его смешался с запахом её возбуждения, создавая одуряющий коктейль, — и запахнула халат, но поясок не нашла — я его ногой засунул под стол. Она придерживала полы одной рукой, другой держала чашку, но то и дело забывалась, брала ложку или печенье, и халатик тут же распахивался, выставляя напоказ её прелести: груди колыхались, соски тёрлись о ткань, а между ног, я был уверен, уже всё намокло — я чувствовал этот знакомый запах её желания, сладковатый и чуть терпкий. И вот вопрос: то ли она была так пьяна, что не понимала, как сидит почти голая перед чужим мужиком, то ли нарочно дразнила нас обоих? Я притворялся пьянее, чем был, понимая, что трезвым такого бы не допустил — слишком силён был бы стыд, слишком велика ревность.
Потом Иринка решила приготовить Вовчику диван в гостиной и позвала меня помочь, её голос был чуть хриплым: «Сань, помоги простыню постелить!» Но я сделал вид, что не слышу, уткнувшись в рюмку и бормоча что-то невнятное. Гость тут же подскочил ей на подмогу, чуть ли не бегом, явно предвкушая продолжение. Через пару минут я прокрался следом, стараясь не шаркать ногами по линолеуму. Дверей в гостиную
История для Истории.