пах, норовя прижать губами к восставшему «отростку»:
«Оборзела, плесень упоротая?.. Соса-а-ать, бля!»
Потом ещё хуже: побыкует, поизгаляется - и, спустив, ослабит хватку. И, выпустив «дэвущку», впрямь сунет ей грошовую «конфэтку» - кончу зажевать - вместо денег, положенных за выполненную уже, противную до блевоты «работу».
Среди папиков полно таких жлобов!
Ленка давно их не боится, на посулы не клюёт. Потому что у неё есть «крыша»: Сурен только с виду макака, а вообще он серьёзный бандит, не рядовой бык. У него свои ларьки на привокзалке, овощебаза, сауна - и много чего ещё, о чём Ленка только догадывается. Так что она под его защитой, считай, в полной безопасности.
И, кстати, внутри у Сурена, если поискать, можно обнаружить самое обычное человечье сердце, правда армянское. И не бычье, это точно, а порой даже доброе. Но, девочки, чтобы добраться до него, доброго, надо долго жать на кнопочку «турбо», много трудиться. Работать ртом. Хотя минет для Ленки - не работа.
Это ей как золотых рыбок пасти в аквариуме.
«Сыпь корм, меняй воду... Плёвое дело!..»
—... Я о Сурене, моём отчиме! - Ленка ещё добавила улыбки, влажного блеска во взгляде. – Вы всё молчите... Я вас боюсь...
Надо было как-то расшевеливать молчуна.
— Я думала, конфеткой угостите... А вы будто немой.
— Не твой, девчуля, – непонятно усмехнулся гость, – не твой...
Ленка, слегка озадаченная этим его «не твой», тряхнула кудряшками, отгоняя неприятные догадки. Минетить её дядя явно не спешит. Чо так? Признаться, это её даже обижает - слегка. Она привыкла к другому. Она привыкла, что «спонсоры», лысые пузатые папики, её хотят. Что преследуют её; что даже если добиваются, то заваливают не «конфетками», а недешёвыми ништяками.
А «Епифанцев» явно чо-то замыслил. Чо-то не то...
«Холодный как... Будешь тут поласковее!..»
Ленка подумала немножко и решилась.
— Вообще-то взрослым дядям со школьницами мутить опасно! Камера запишет – и привет!.. – пока решимость не оставила её, Ленка перекатила языком жвачку во рту, вздохнула и, нарочито медленно отстегнув пальчиками последние третью и четвёртую пуговки, щедрым жестом выкатила ему на ладошках оглушительные, полные наливной спелости «сиси». – Но!.. по секрету - настоящих камер в школе нет. Одни муляжи. Вы же никому не расскажете?..
Подперев груди ладошками, она, картинно охая, пощекотала ноготками соски. По-очереди припадая к ним губами, морщась будто от сладкой муки, облизала оба. Пугливо глянула ему в глаза:
— Вам... как? Мымра сказала – вы такое любите...
Качок одобрительно кивнул ей: мол, «люблю». И изобразил, подняв губы к свёрнутому носу: мол, «лижи ещё». Глазея на то, как она, вздыхая и грустя, лижет себе сиськи, достал айфон в тиснёном кожаном чехле с принтом «ФСБ» поперёк герба России. Не спрашивая разрешения, принялся снимать – как Леночка лижет.
«А ну как он для протокола снимает? А сам спалит потом?»
Ленкины уши вновь полыхнули, окрасившись в багряные цвета, вновь жуткие мураши вгрызлись в «укромные местечки» её тела, вынуждая как можно незаметнее сжимать ноги, будто ей писать хочется. Потому что никто и никогда не снимал её «для протокола». На камеру с пугающим вензелем «ФСБ».
А он не сделал даже попытки узнать её мнение на сей деликатный счёт. Не спросил: а вдруг «девчуля» против съёмки?
Ленка, ценой немалого усилия, позволившего ей сохранить безмятежное, даже кокетливое выражение лица, «не заметила» сияющих линз айфона и продолжила играть с сисями - и даже развернулась к линзам бочком. Она знала, что наиболее эффектна именно в три четверти - и ещё когда локоны чёлки, раскачиваясь, щекочут ей нос. Она качнула головой, роняя чёлку.
Вообще она фотогеничная девушка, это без вопросов.
Посасывая сиси, будто добывая молочко, она иногда вскидывала
Инсект вумен