Держи фотку. За краешки держи, видишь – обтрепалась? Узнаёшь?
Заинтригованная Ленка, превозмогая неловкость, робко шагнула в лапы Вадика. Любопытство – страшная вещь! Она приняла фотку слабыми руками... Сиси неудержимо прянули из лифа – сама же расстегнула, дура! Ленка спохватилась было, но Вадик нетерпеливо шлёпнул её по пальцам:
– Оставь! Не прячь, пускай болтаются! Зачётные дойки!
И она почему-то покорилась.
Стараясь не думать о том, как это смотрится со стороны, Ленка поставила нижний край старой замызганной фотки себе на обнажённую грудь, чуть выше сосочков. Верхний край фотки она подняла вертикально, поднося фотку к самым глазам.
Дыхание её оборвалось, сердце ухнуло в желудок. Она узнала.
— Ничего не вижу. – пробормотала Ленка.
— Да вот, секи: две тёлки, голые, с пёздами... С ними два лоха с болтами... Лавки, веники... Ясно, в бане!
— В сауне! – возразила Ленка и прикусила язык. Проболталась!
— Ну в сауне. Тебе лучше знать!
Вадик щипнул её легонько за ягодицу и встрепенулся:
— Прости, рыжая! Ничо, что я тебя за жопу держу щас?
— Ничо. – горько вздохнула Ленка. - Рыжей не называй, а держи - за чо хочешь. Всё равно... Раз уж сиськи тебе вывалила, дура...
— Замётано! – оживился Вадик. – Я ж чутка, как брат. Старший, типа. Клёвая жопа, кстати!
— Чо сразу «клёвая»? – Ленка ощутила, как «брат» могучими лапищами схватил её филейчики. – Ох и шустрый ты, брат!
— Шустрый у нас другой пацан. Под Умным ходит. – засмеялся Вадик. – А Умный подо мной. - и, потихоньку стаскивая с Ленкиной враз покрывшейся мурашами попы влажную ткань, повторил:
— Клёвый жопец, Лен! И дойки - клёвые! В натуре, у зачётной тёлки сутер должен быть! Обязательно! А-ха-ха!..
Бандос на диване качнулся к ней ближе, теперь их лица разделял лишь прямоугольник фотки, да два шарика стоячих Ленкиных сосочков. Вот их-то Вадик, озорно лыбясь, и обнюхал тотчас свёрнутым боксёрским носом. И облизал оба соска - по-очереди.
Облизывая, твёрдыми ладонями разжал её ягодицы, похлопал, вновь сдвинул-раздвинул - и, жамкая уже вдоль и поперёк, заглянул через фотографию в Ленкину перекошенную от смущения физию:
— Вы чо, Лен, с мамой в натуре лесбиянили? Или просто лохов разогревали?
— Дурак! – закричала Ленка.
Опомнилась – наверное и в коридоре было слышно. Чего доброго, прибегут на её вопли.
Вади-ик! – прошептала она, охваченная отчаянием. – Объясняю: девочки мылись, девочки дурачились. И всё. А ты сразу...
«Голые» снимки Сурен всегда снимал на полароид – всегда в единственном экземпляре, негатива быть не могло. Мамуся хранила их в бельевице. Ленка после её смерти собрала их все – штук двести. Может больше. Толстенная пачка! Перепрятала - зарыла в сундучок под тряпки, под замок. Абсолютно никто не мог знать...
«Сурен! В вещах копался, сволочь!»
— Да всё пучком, рыжая! Мне лесбы наоборот по-кайфу. Это пацанам западло шпокаться – смертельное западло! А вам, тёлкам - самое то! Я люблю прикинь, когда лесбочки зажигают...
— Вади-ик! – Ленка отчаянии двинула попой, толкая обнаглевшие до предела лапы. Но вышло только хуже - будто в тесто жопой влипла - ещё хуже, ещё крепче схватил. – Ну Ва-а-адик!..
— …Кудрявенькие! Мамка, гля, пиздец жопастая! Да и у тебя булки отпад! Ща, гля, ещё больше! – качок по-хозяйски мял её всю от пупка до коленок и обратно - щупал лобок, ягодицы, лазил пальцами в анус, вагинку... она и пикнуть не смела. - Круто подросли!
— Ва-а-адик!.. Ну куда ты?.. Не надо, пожалуйста!..
— И, зырь, два толстопуза с вами! – Вадик, невозмутимый как индеец, проникал уже в самую глубину - то одним, то другим пальцем. – А мне, блядь, непонятно:
Похождения Натальи (часть 2)