Ленка избоченилась, заглянула в раскрытые перед ней бумаги.
Она увидела фото мужика – рыжего как подсолнух, лишь на висках седого - мрачного, с гайтаном креста на шее, в чёрной рубахе, заправленной в джинсы. Умный цепкий взгляд. Смотрит твёрдо, губы сжаты жёстко. Пожалуй, он даже красив. В целом же лицо чем-то неуловимо напоминало Ленке актёра Василия Шукшина из любимого мамусей фильма «Калина красная». И ещё мужик напоминал Ленке её саму. Она вздрогнула: человек на фото мог быть её отцом. Безусловно мог – тем самым легендарным, пропавшим навеки. Вот же он! Как живой. Ленка горько хлюпнула носом.
— Похож?
— Да. - она посмотрела ещё – Похож!
— Да-а! – кивнул Владик. - Будто в зеркало смотришь, а, суча?
— Ой, веснушки! Вадя, смотри! Веснушки у него! И волосы вьются, смотри... Какой он рыжий! Весь-весь!
— Точь-в-точь ты, девчуля!.. Я тебя ёб, все твои веснушки срисовал! На булках сзади – во-о-от такие, прикинь! И на пизде...
Ленка не удержалась, сконфуженно хохотнула:
— Чо ты, на жопе у Папы веснушки разглядывал?
— Да, прикинь! – оскалился Вадик. - Я ж личный! Референт! Я в бане Папу парил. Сто раз парились. Папа только мне доверял. Как личному. Тут вопрос тонкий. Чужаку не доверишь, мыло упало – а ты нагнёсся с пола поднять – и всё...
— Вот то-то... Мы с Папой веничками махались, я и разглядел. Веснушки, прикинь. Да, на жопе. Такие ж как у тебя.
— Папа-а... – задумчиво прошептала Ленка. – Я же его... ничего о нём не знала... Сколько ему лет... было... когда его – того?..
— Он скопытился, Лен, - проникновенно сказал качок, – как настоящий босяк – на боевом посту! «Мерина» заказал. Для дочи! Пригнали тачку в салон, а салон тот чёрные держали. Кто ж знал? Мы у них бизнес с блядьми отжали. Двоих ихних старших на разборке угандошили наглушняк, и ещё пятерых быков в Дон пустили к рыбкам... И вот я однажды фотку перевернул!.. Судьба, прикинь! Замирились вроде... Ан нет. Гранату заложили, суки, в «Мерин». Под днище. А Папа сел и поехал. К тебе, прикинь, поехал. А она и рванула. Граната. Папа, блядь, дочурке милой подарок гнал, тебе то есть - сам за рулём, радостный, просветлённый. И - пух! Сразу на небо – фить! Не дожил чутка до юбилея! В расцвете, короче...
Вадик сплюнул. Глаза его слезились от каптёрочной вони:
— Вот судьба... Ведь полтинник отмечать забились! Охуенный стол забабахали! Собчачка подписалась, Ивлеева! Одних блядей полсотни! Я Розенбаума вызвонил, Ваню Кучина, Лозу... А Папа... в расцвете, прикинь!..
— Куда же ты смотрел, референт? – всхлипнула Ленка.
— Я в другой тачке ехал, с Розенбаумом. – мрачно отозвался Вадик. У Папы «мерин» бабский, тебе приготовили. Он ленточкой розовой обвязан был, шарики всякие пидорские... мне западло в таком... А Папа – он же ж для дочуры – ему не палево! Законно...
— Обидно - ужас! – прошептала Ленка.
— Во-во! – кивнул Вадик. – Обидно. Розен с Кучей бабло вперёд получили. Ничо, на поминках отработают...
— А Лоза? – зачем-то поинтересовалась Ленка.
— Не успел. Он с Папой ехал, на заднем сиденье. Ему по башке взрывной волной прилетело неслабо – у него, слышь, крышу снесло. Очнулся: «пацаны, орёт – земля, в натуре, плоская! Плоская как камбала - и идите все нахуй!»... Жалко певуна. Ему, братва решила, на поминках петь не стоит. И бабло ему на больничку скинули...
— А рассказать, как мамуся «скопытилась»? – горько
В рабочей бане