отдышаться. Включаю холодный душ, беру лейку, направляю на неё — вода хлещет, ледяная, бьёт по её голой коже.
— Помойся, блядь, и хватит хныкать, — шиплю я. — Ты что думала, мы тут в куклы играть будем, тварь? Это ты хотела, ты напросилась, ты во всем сама виновата! — Она съёживается под струёй, тело покрывается мурашками, зубы клацают, вода льётся по её плечам, смывает грязь, слёзы, всё. Я выключаю душ, тяну с полки какой-то старый пододеяльник — мятый, застиранный, швыряю ей.
— Вытирайся и в комнату, мразь, — говорю я, голос тяжёлый, усталый, и шагаю туда, каблуки цокают по полу.
В комнате я снова наливаю себе бокал вина — рука дрожит, пальцы чуть не роняют бутылку, но я ни о чём не жалею. В мозгу только похоть, густая, тяжёлая, и желание унижать её ещё больше, глубже, до самого дна. Я знаю — теперь она никуда от меня не денется, полностью моя, приручена, будет выносить всё, что я с ней сотворю. Через минуту она входит — мокрая, волосы липнут к шее, падает на колени передо мной. Сломанная, но всё ещё здесь, рядом. Готова подчиняться. Что с ней такое? Как она может жить после того, что я с ней сделала? Правда, извращенка, блядь, конченая.
Я смотрю на неё сверху, глоток вина обжигает горло, а внутри всё гудит — она моя, и это только начало.
Дорогие читатели, не буду вас утомлять долгим пересказом всего, что творилось тем вечером — главное, вы и так уже поняли, да? Скажу только, что я садилась ей на лицо своей задницей — тяжёлой, потной, вдавливала её в диван, пока она не начинала задыхаться.
— Трахай меня в попу языком, тварь, — рычала я, и она лизала, пихала язык внутрь, мокрый, горячий, я чувствовала, как он скользит, как она давится, а воздух у неё кончается. Я в это время выкручивала ей соски — пальцы сжимали их, тянули, крутили, пока она не скулила, и шлёпала ладонью ей между ног — хлёстко, кожа краснела, она дёргалась подо мной. Потом, конечно, заставила её лизать спереди — раздвинула ноги, прижала её лицо к себе, она работала языком, неумело, но жадно, я кончала раз за разом, не счесть сколько, кричала, билась, всё тело горело.
Её задницу я тоже не обошла вниманием — игрушек у меня тогда не было, так что брала что под руку попадётся: ручку расчёски, толстый фломастер, даже дезодорант — холодный, гладкий, с круглым колпачком. Смазывала это дешёвым кремом для рук — жирным, вонючим, выдавливала его прямо на пальцы, размазывала по её дырке. Вставляла ей в попу — сначала медленно, потом глубже, крутила, толкала, она стонала, сжималась, но принимала всё. А потом каждый предмет — липкий, тёплый, прямо из её зада — я пихала ей в рот.
— Соси, мразь, — шипела я, и она брала, давилась, морщилась от вкуса, но лизала, пока я не вытаскивала. Её попка к вечеру уже не была такой невинной, как утром — растянутая, красная, вся в креме и какой-то мерзости.
Часов в одиннадцать я глянула на неё:
— Бабка тебя не хватится? — спросила я, ухмыляясь.
— Нет, сказала, что переночую у подруги, — пробормотала она, голос тихий, усталый.
— Предусмотрительная, блядь, — хмыкнула я. — Впрочем, это твои проблемы.
Бутылка вина к тому времени была пуста, голова гудела, я захотела спать. Легла, а Люда свернулась голая на коврике у кровати — мокрая, дрожащая, сломленная, но всё ещё тут. Я вырубилась, а она так и спала, как собака, рядом
Письмо Бэтмену