Лёш, всё продумал." Они переглянулись, оба зная, что Нина скоро постучит в дверь, и вечер начнётся с ужина, а кончится их новым приключением. Валентина думала о Нининых стонах, Лёша — о её попе, и оба ждали вечера с лёгким трепетом.
****
Субботний вечер подкрался незаметно — за окном синели сумерки, кухня пахла запечённым мясом, чуть подгоревшим по краям, и картошкой с чесноком. Стол был накрыт по-домашнему: потёртые рюмки, бутылка коньяка, миска с яблоками и виноградом, краюха хлеба на салфетке. Лёша возился с пуговицей на рубашке — руки дрожали от нетерпения, — а Валентина, в старом халате с цветочками, поправляла волосы перед зеркалом в прихожей. Стук в дверь раздался ровно в семь — тяжёлый, знакомый.
Лёша распахнул дверь: "Тёть Нин, ну наконец-то, заходи!" Нина ввалилась, пыхтя, с корзинкой в руках — платье зелёное, мятное, чуть тесное на её пышной груди, седые волосы растрепались от ветра. "Лёшка, Валя, привет, мои вы хорошие! Пироги с мясом притащила, пока тёплые, " — прогудела она, ставя корзину на тумбочку. От неё пахло тестом и чуть-чуть потом — настоящая, живая. Валентина вышла из кухни, обняла её: "Нина, да ты умница, давай к столу!" Лёша подхватил корзину: "Щас заценим, пахнут — слюнки текут."
Они уселись — Нина плюхнулась напротив Лёши, её стул скрипнул, Валентина устроилась сбоку, пододвинув мясо. "Ну, Лёш, наливай, " — сказала она, и он плеснул коньяк, чуть пролив на скатерть. "За нас, чтоб вечер тёплый был!" — провозгласил он. Рюмки звякнули, коньяк обжёг горло, Нина поморщилась: "Ух, крепкий, зараза!"
Нина откусила пирог, зажмурилась: "Валя, мясо твоё — прямо как в старые времена, только картошка у тебя с чесночком, закачаешься." Валентина хмыкнула, ткнув вилкой в тарелку: "Да ну, Нин, я ж на глазок, чуть не спалила сегодня. Ты как после фитнеса, поясница не гудит?" Нина махнула рукой, грудь колыхнулась: "После той ночи с вами я как девчонка, хоть и ноет ещё чуток." Лёша хохотнул, жуя картошку: "Тёть Нин, ты тогда здорово держалась, я прям запомнил."
Они заржали — громко, по-домашнему, коньяк плеснулся ещё раз. Нина подмигнула: "Лёшка, ты мне такой заряд дал, я потом два дня думала — позовёте или нет?" Валентина откинулась на стуле, улыбнулась: "А как же, Нин, сегодня опять пошалим. Лёш твою попку хочет, я подсоблю." Нина поперхнулась пирогом, закашлялась, но глаза загорелись: "Ой, Валя, я ж ждала этого, только трясусь вся — вдруг больно будет? Ты ж меня не бросишь там?" Лёша проглотил виноградину: "Тёть Нин, я потихоньку, с кремом, чтоб тебе в кайф." Нина выдохнула, потёрла шею: "Ну, вы меня уломали. Давай ещё выпьем, а то я прям на иголках." Лёша разлил, они выпили — коньяк разлился тёплой волной, и Нина хихикнула: "Лёш, ты молодой жеребец, а я старуха, но с вами оживаю."
После ужина они ввалились в спальню — Нина спотыкалась, хихикая от коньяка, Валентина тащила её за руку: "Нин, давай, становись!" Лёша нёс крем, чуть не уронив на пороге. Лампа мигала тускло, кровать прогнулась под их весом — пружины скрипнули, как живые. Нина стянула платье через голову, пыхтя: "Ну всё, Лёшка, Валя, смотрите, какая я раскоряка." Её тело открылось — грудь тяжёлая, с бледными сосками, свисала до пупка, живот в складках, попа огромная, рыхлая, с целлюлитом, между ног — тёмная щёлка, мокрая от мыслей. Она бухнулась раком, колени разъехались: "Ну, мои дорогие, я вся ваша."
Валентина плюхнулась перед ней, раздвинула её толстые, мягкие бёдра — кожа тёплая, чуть липкая. "Нин, не дёргайся, щас полегче станет, "
Не дошли до дома.