Целуя Валины губки, Катерина поверяет ей давние-давние дела:
–.. .Я в войну девчонкой-соплюхой с мамкой и сестрой по отступам моталась, по деревням, по Волге. С другого берега фашист пёр, а у нас в избе двадцать бойцов ночевало! На полатях, на печи, на полу...
...Мамку-то ебли очень сильно! Бойцы, как придут с окопа, винтовки в чулан... а сами на полати, к печке поближе улягутся... а мамка им сперва пожрать принесёт – они слопают... а после растелешат её вмиг и давай скопом харить!.. По-простому, без нежностев... Рачком стань, ладоши на жопу и тяни врозь! И харят! Я-то насмотрелась – ух!
— А мамка что ж? – срывающимся шёпотом шепчет Валя. – Каково ей было? Неужто с двадцатью? Сразу?
— Ну сразу, не сразу... Двадцать хуёв одновременно же в себя не пристроишь!
— А то! – прыскает смешком Валя. – Ко мне пятеро пристраивались, было! И то тесно!..
— Пятеро! – фыркает Катерина. – Это не диво! Мамке двадцатерых надо было обиходить по-шустрому, чтоб ещё поспать успели...
— Ну и чо ей? Удавалось? – любопытствует Валя.
— А ничо ей! Наоборот, рада-радёхонька! – хихикает Катерина. – Она хуи любила, мамка моя! Ой, любила!
Катерина облизывается, будто Багира из мультика:
– Мамке-то хорошо-о! И выебут, и накормят, и дочкам - нам то есть с Соней – хлебушка дадут, каши... И из одежонки чего... Мне вон тёплые бурки, Соне аж полушубок... Особенно лейтенант нам сочувствовал, молодой совсем. Мальчишечка...
— Лейтенант? – ахает Валя. – Молодой? А он - ёб? Мамку?
— Не-е! Он вообще не ёб... он на кровати ночевал... железной такой, высокой... Одна кровать была в избе... Ох, порезче, доня! Ох!..
—. ..Он сочувствовал нам... меня с Соней с собой в одеяле кутал. Холодища! Зима лютая! Так мы с Соней голышами, грели его! И сами грелись... Мамку солдатики ебут - кучей... Ей-то жа-а-арко!
— Да уж, жарко небось! - Валя улыбается.
Катерина смеётся:
— Мамку раком нагнут, ебут по-всякому... Она жопой полощет - весело так!.. а жопа у неё белая-белая, в темноте блестит!
Валя смотрит на белую жопу Катерины, которая тоже блестит и влажно, с оттягом целует эту белую жопу:
— Ах! Ка-а-атя! С ума сойти!
—. .. А у мамки титьки - тоже белы... титьки от ебли качаются... мамка блажит... а бойцы - штаны спущены, мостятся к ней, толкаются, хуями тычут и сзаду, и спереду... шпокают её, как заводные!
— А лейтенант? – стонет Валя. – Он - чо?
—. ..Лейтенант смотрит токо. Грустный... И мы с ним смотрим. А у него хуй... у мальчишечки того... Как бы тебе объяснить?.. Мёртвый...
— Кто мёртвый? – ахает Валя.
—.. .Хуй. Я щупаю, Сонька его щупает - а он мёртвый, хуй-то... Висит макарониной... Мы с сестрой нырнём под одеяло... и дышим на него, и трусим, трусим его - без толку!
Катерина, вспоминая, качает головой, вздыхает:
— Это от контузии... Бедный лейтенант!
— Бедный! – эхом отзывается Валя и суёт язык Катерине в очко.
— Ух! Ух! Ух! - обе женщины мокрые, жаркие, запашистые, яростно пыхтят. Валя плюёт Кате в пах, работает языком, пальцами; у самой Вали пизду изнутри полирует Катин язык, а в жопе у сношеньки пожар не утихает, только ярче разгорается...
И запах в спальне! Терпкий, густой. Потому что смазка из обеих женщин ручьями льёт. И пот с обеих градом катится...
– Фррр! - Катерина ещё и подпёрдывает, бесстыжая.
— Ка-а-атя! – с лёгким упрёком хихикает Валентина. – Задушила!
—. ..А вскорости... эвакуировали нас. Мамку, меня и Соню. Опасно, говорят, не дело женщинам на передовой болтаться! Хотя бойцы нас отпускать не хотели, а
Волшебная сила искусства