Категории: Зрелые | Студенты
Добавлен: 07.04.2025 в 11:40
За окном дворник звякает лопатой, сгребая мокрые листья в кучу, а в подъезде хлопает дверь — сосед сверху, дядя Коля, орёт на жену за потерянный талон на сахар. Из соседней квартиры доносится запах кипящего молока — кто-то варит кашу на керосинке, пока свет не включили.
Она в хорошем настроении — впервые за месяцы, может, годы. Ночь с Женей — его губы на её теле, её дрожь, её оргазм — разбудила в ней что-то давно уснувшее, и она чувствует себя легче, живее. Её движения бодрые, несмотря на возраст: она гремит сковородкой, хлопает дверцей шкафа, доставая жестяную банку с остатками масла. На ней старый халат — выцветший, с узором из ромашек, подпоясанный на талии так, что ткань натянулась на её массивных бёдрах, и фартук с карманом, где лежит пачка "Беломора" и коробок спичек — она не курит с утра, но держит под рукой, как талисман. Под халатом — та же ночнушка, тонкая, чуть мятая, пропитанная её теплом и слабым запахом пота. Она расхаживает по кухне, мажет масло на чёрный хлеб — корочка хрустит под ножом, — кладёт сверху ломтики "Докторской" колбасы, тонкие, почти прозрачные, с жирными вкраплениями. Это нехитрые бутерброды, но для Жени — почти роскошь, и она улыбается про себя, представляя, как он обрадуется.
Её лицо — морщинистое, с тёмными кругами под глазами — светится мягким теплом, губы чуть подрагивают, когда она пробует кофе с ложки. Она не прячет взгляда, как после пьяной ночи, и даже не сутулится — стоит прямо, будто сбросила лет десять. Её руки — натруженные, с узловатыми венами — чуть дрожат от утреннего холода, но движения точные, уверенные. Она ловит себя на мысли, что хочет его снова — не просто ночью, а чаще, и это чувство не пугает её, как раньше, а греет.
Женя просыпается позже, ближе к семи, от звука шипящего масла и запаха кофе, смешанного с дымком подгоревшего хлеба. Он садится на диване, одеяло сползает до колен, трусы липнут к телу — ещё влажные от их ночи, пахнут её теплом и его спермой. Футболка скомкалась на плече, волосы взъерошены, и он трёт глаза, чувствуя её вкус на губах — терпкий, солоноватый, с лёгкой горчинкой. В комнате полумрак, шторы — тяжёлые, с геометрическим узором, купленные ещё в 70-х, — пропускают тонкие полоски света, падающие на продавленный диван. Он встаёт, босые ноги касаются холодного линолеума, и идёт на кухню, где она ждёт его, прислонившись к подоконнику с кружкой в руках.
На столе — бутерброды: хлеб поджаренный, масло растеклось, колбаса блестит жирком, и кружка с кофе, дымящаяся в холодном воздухе, рядом — кусок сахара-рафинада, треснутый пополам. Галина Ивановна смотрит на него — открыто, с лёгкой улыбкой, глаза блестят, как будто она видит его впервые. — "Как спалось тебе?" — спрашивает она, голос хрипловатый, но тёплый, и ставит перед ним тарелку. Он садится, бормочет: "Хорошо, спасибо, " — и чувствует, как жар заливает щёки от её взгляда, от её близости.
Она кладёт руки на стол, пальцы теребят край клеёнки, и молчит минуту, глядя на него. Потом наклоняется чуть ближе, её халат чуть распахивается, обнажая край груди под ночнушкой, и говорит — тихо, но уверенно: "Знаешь, Женя, мне очень понравилось то, что между нами вчера было. Прям до дрожи понравилось, не ждала я такого." Она замялась, потёрла шею ладонью, и её щёки порозовели, но она продолжила: "Понимаю я, что старуха я, тело моё старое, дряблое, не молодое уже — кожа висит, складки везде, не то
Релакс