скрипел под её весом. Она потёрла лицо дрожащими руками, её пальцы оставили красные полосы на морщинистой коже, и в её взгляде мелькнула боль — не просто похмелье, а что-то глубже, как заноза в груди. Она сглотнула, её горло сжалось, и тихо буркнула:
— Переборщили мы, Зинка…… без него скучно, да и кто нас старых иметь будет.Мы ведь его приучили к нам, он слушал нас. Пошли, постучим… извенимся.
Они поднялись, их движения были медленными, как у старух, которых сломала не только водка, но и их собственные ошибки. Анна накинула свой плащ — с пятнами от дождя, — и её руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы, будто боялась расплакаться. Зина натянула свой, с отвалившейся подкладкой, и её пальцы теребили край, словно цепляясь за слабую надежду. Они побрели к квартире Саши, их шаги шаркали по бетону подъезда, где лампочка перегорела, оставив только тьму и их тяжёлое дыхание.
Анна постучала в дверь — сначала тихо, почти робко, потом сильнее, кулаком, но без привычной злобы, а с какой-то тоской. Зина присоединилась, её мягкие удары дрожали, как её голос, и она шептала под нос: "Сашка, открой… прости нас…" Дверь молчала, и Анна стукнула ещё раз, её кулак оставил грязный след на облупленной краске, а в глазах заблестели слёзы, которые она пыталась сдержать.
Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась. На пороге стояла хозяйка — женщина с усталым лицом, в застиранном халате, с сигаретой в зубах. Она посмотрела на них, её брови поднялись, а губы сжались в тонкую линию, будто она уже знала, зачем они пришли.
— Чего вам? — рявкнула она, выпустив дым в их сторону. — Кто такие?
Зина шагнула вперёд, её руки дрожали, и она почти простонала:
— Где Сашка? Нам он нужен… нам нужна его помощь!
Хозяйка фыркнула, её взгляд стал жёстче, и она ткнула сигаретой в воздух, отгоняя их слова.
— Саша утром звонил, — сказала она, её голос был холодным, как апрельский ветер. — Сказал, что съезжает. Собрал барахло, отдал ключи и свалил. Куда — не знаю, не сказал. И не вернётся, видать, раз так спешил.
Анна и Зина замерли, их лица побелели, как будто кровь отхлынула от щёк. Зина всхлипнула, её ладони прижались к груди, и слёзы потекли по морщинам, оставляя мокрые дорожки. Анна сжала кулаки, её губы задрожали, и она прохрипела, её голос сорвался:
— Сбежал… он сбежал… а я… я ж его так полюбила, его член, тело, сперму… мы его сломали, Зинка… зря мы вчера такое натворили.
Они развернулись и побрели обратно, их шаги были тяжёлыми, как будто ноги отказывались идти. Дверь Анны хлопнула за ними, и они рухнули на стулья, их тела дрожали от усталости и горя. На столе валялся старый ремень, которым они привязывали Сашу, и Зина схватила его, прижав к груди, как потерянную вещь. Её плечи затряслись, она завыла — тихо, по-звериному:
— Сашка… я ж его любила. ..по своему. ..как могла...хотела приучить к старушке, и с тобой вот поделилась. ..его тело, членик, язык. ..он терпел нас и нашы выходки...
Анна смотрела на ремень, её глаза покраснели, и слёзы — горячие, мутные — покатились по её лицу, капая на стол. Она ударила кулаком по столешнице, бутылка упала и разбилась, но она не заметила.
— Дуры мы, Зинка, — прохрипела она, её голос был полон тоски. —
Они сидели, плача в тишине, их слёзы смешивались с грязью на столе, а ремень лежал между ними, как напоминание о том, что они потеряли. Их хохот давно стих, и осталась только боль — острая, как нож, который
Случай с матерью