действовал четко и хладнокровно, стараясь уловить ее токи – и долго, долго хлюпал между Юлиных брыкучих ног и месил ей груди, мучая оба соска сразу (благо объемы позволяли).
Потом Юля сдулась и просто сидела у него на коленях, голая, оглушенная, на виду у спящего города, галдящего невидимыми голосами там, за углом, а Роман целовал ей разрисованную голову, щеки, уши и шептал, шептал, сам не понимая, что говорит, пока Юля не стала валиться набок.
Рядом на асфальте темнело потерянное по дороге платье.
– Ну давай, давай, – натягивал его Роман на непослушное тело. – Вот так, и руку сюда… и теперь другую…
Уложил Юлю, кое-как одетую – ноги на лавочку, голову себе на колени, – облокотился на спинку и выдохнул.
Адски ныл причиндал, распирая джинсы, – но на нем разлеглась спящая Юлина голова.
Ничего, потерпишь, скрипел зубами Роман. Терпел неделю – потерпишь и еще пару часов.
***
Птицы пели как обкуренные. Глаза жгло рассветное небо, кислотно-апельсиновое, будто его рисовали для плохого мульта. Москиты кусались так, что Роман не успевал хлопать их на себе и только отгонял от Юли.
– А? Что? – вдруг раскрылись виноградинки, прозрачные, как у новорожденной. – Мы где? Мы были в клубе? Почему я ничего не помню?
Роман погладил ее по лысине.
– Потому что мы не были в клубе. Все хорошо, – взял черную руку, поднес к губам и поцеловал. И потом еще, и еще.
Юля пристально смотрела на него, не убирая руку.
– Мы в сквере славного града Карамаибо, – говорил он между поцелуями. – Ты уснула, проспала пять часов, мы опоздали на наш корабль и он уплыл без нас. Я пытался нести тебя, но понял, что это плохая идея, потому что чуть не уронил.
– Уплыл? – повторили вишневые губы. – Без нас?
– Да. А мы с тобой посреди этого прекрасного города, черт бы побрал его москитов. Свободные как птицы. Что ты об этом думаешь?
Юля долго, долго смотрела на него, не говоря ни слова. Потом приподнялась и вопросительно чмокнула в щеку. Роман кивнул:
– Я боялся. И ты тоже?
Юля затрясла разрисованной головой.
– Мы влюбились, как ты думаешь? Или только я?
– Я тоже влюбилась, – ответила она чужим голосом.
Роман сжал ей руку.
– Я понятно почему, – сказал он. – С тобой пообщаться больше десяти минут и не влюбиться абсолютно нереально. Даже такому опытному цинику как я. А ты? Что ты во мне нашла?
Юля недовольно муркнула – к чему, мол, эти вопросы, – и поцеловала еще. Роман ощутил на себе теплый помадный след.
– Влюбилась, говоришь? – спросил он, чувствуя ком в горле.
– Угу.
– Мы глупые, да?
– М…
Роман вдруг понял, что тело, полулежащее у него на коленях, полностью расслаблено.
Руки сами подтянули ее повыше. Юля обвила ему шею и прижалась щекой к щеке; Роман судорожно стиснул ее, податливую (“не задуши, Ромео”), застонал и закрыл глаза.
В этом вакууме, куда они нырнули вдвоем, не было времени, слов и вообще ничего, кроме теплых слез, в которых таял Роман, смешиваясь с прижатым к нему телом в одно облако. Руки его медленно, как в таймлапсе, гладили Юлю сквозь платье, прощупывая каждый сантиметр спины; вот бы и умереть, крутилась дурацкая мысль – вдвоем, в блаженстве, и после смерти не разлепляться и вечно плавать облаком в этом вакууме…
Но вечно было нельзя, ибо москиты. Лучшие оживители всех
"Бутылочка"