форточку кухонного окна. Сидя на подоконнике, он услышал из коридора осторожный скрип дверных петель из спальни Амалии. Решив не торопиться с визитом к любовнице, Григорий скинул пепел с затухающей сигареты за окно, отправив туда же тлеющий окурок. Удивляясь про себя тому, как матери удалось за полдня уломать гувернантку спать с сыном, в тот же день, как попросил её об этом. Дорого ей обходятся мои слабости к женщинам, заключил Гришка, вслушиваясь в тишину спящего дома. Помня строгий наказ матери не задерживать в постели свою любовницу, он встал с подоконника и направился к спальне Амалии Генриховны. Дверь вновь скрипнула, напомнив парню о том, что завтра необходимо смазать петли дверей в доме. В комнате царил тусклый полумрак от горящей керосиновой лампы, прикрытой жестяным абажуром, на тумбе у кровати.
– Заходи, Григорий, – донесся тихий голос Амалии с кровати, со сдержанным вздохом, – Агаша заснула, до утра не проснётся. Я нарочно оставила свет, чтобы в темноте не плутал. Раздевайся и погаси лампу. Устала я сегодня, Гришенька. С утра с малышкой гуляла, потом с Жозефиной Карловной о жизни «толковали», с обедом на кухне провозилась до вечера. Ты хорошо поел?
– Как всегда отлично, Амалия Генриховна. Вы говорили с maman?
– Считай, только о тебе и говорили, Гриш. Теперь я для тебя просто Аля и можешь ко мне обращаться на ты. Твоя матушка так решила. Я, собственно, не против. Глупо, конечно, в постели общаться полным именем и на вы. Гаси лампу и раздевайся. Не знаю, Гриша, чего ты от меня сегодня ждёшь?... Полагаю, от матери ты больше бы имел. Она женщина с опытом и не только с мужчинами. Недаром такое заведение держит, всему научена. Не слушай меня дуру, выпили мы с ней за обедом, вот и болтаю не весть что. Оставь одежду на спинке стула и ложись ко мне, пока не сболтнула чего лишнего.
Амалия потянула с себя рубашку из бязи, отложив её за голову и перекрестившись двумя перстами, прошептала строки молитвы на немецком, скорбно взирая в темноту окна. Гришка приподнял колени женщины и, удерживая их по сторонам, приник к промежности, вдыхая аромат мягких волос на лобке Амалии.
– Господи! Прости грехи мои тяжкие – задыхаясь с комом в горле, молила Аля, прикрывая лицо руками.
****
Калерия Евлампиевна позвонила в бронзовый колокольчик, стоящий на обеденном столе. В столовую, вошла Степанида в накрахмаленном белоснежном фартуке, с приветливой улыбкой на лице.
– Чего изволите, барыня?
– Стеша, можно убирать со стола. Евгений Александрович пришёл? – справилась Калерия о племяннике.
– Они у себя, Калерия Евлампиевна.
– Почему он не ужинал с нами? Ты опять кормила мальчишку в его комнате? Только не говори, что он не курил, негодник. Где он берёт сигареты, я не даю ему денег. Чего молчишь? Всё равно узнаю. Пётр Селивёрстович, твоих рук дело? – строго спросила она супруга, сидящего за столом с рюмкой излюбленной модеры.
– Помилуй, душа моя, я же не курю сигареты, исключительно позволяю себе нюхательный табак. И то, поверь, только в твоё отсутствие. Хотел спросить, Калерия Евлампиевна, отчего ваши отношения со Стыковским вдруг прервались? Он перестал бывать у нас. Прежде мне казалось, что между вами возникла некоторая заинтересованность друг в друге.
– Вся его заинтересованность во мне, Пётр Селивёрстович, носила весьма меркантильную направленность. Сам посуди, при моём непосредственном участии, он ловко вошёл в круг губернаторской семьи Толмачёвых. Практически став женихом их дочери-институтки Надежды Кирилловны, без малейших усилий, снискав её благосклонность и расположение. Притом, заполучил доверие Агнии Львовны и одобрение её супруга Кирилла Игнатьевича. А это,
износилование у друга дома