Я смотрел на неё, ловя каждое слово, и чувствовал, как её рассказ будит во мне что-то глубокое.
— И ты его надела куда-то? — спросил я, стараясь скрыть, как её голос волнует меня.
Она кивнула, щёки чуть порозовели, но глаза загорелись.
— Да, на речку с друзьями. Спрятала под шорты, а у воды разделась. Помню, как ветерок коснулся кожи там, где ткань едва держалась, и я стояла, чувствуя себя почти голой. Подруга сказала: «Юль, ты как из журнала», а мальчишки из класса пялились, один даже подошёл ближе, будто хотел что-то сказать. Я тогда чуть не нырнула в воду от смущения, но... — она замялась, глядя на меня, — внутри всё дрожало, и не только от стыда. Это было как открытие — я, моё тело, их взгляды. С тех пор я иногда искала эти ощущения снова. А у тебя было что-то подобное?
Я улыбнулся, вспоминая.
— У меня тоже с детства. Лет в девять я нашёл в кладовке спортивные велотрусы — такие узкие, из эластичной ткани, с яркими полосками. Надел их и пошёл на улицу кататься на велике. Они так обтягивали ноги, что я чувствовал каждый ветерок, и соседские пацаны начали подшучивать, а мне... понравилось. А потом, лет в тринадцать, я купил себе первые узкие плавки — не стринги, но почти. До того я носил только какие-то мешковатые шорты, а тут вдруг захотелось чего-то другого. Надел их на пляже и... — я засмеялся, вспоминая, — сначала чуть не сгорел со стыда. Они так обтягивали всё, что я чувствовал себя почти голым. Но потом вышел к воде... Какие-то девчонки рядом начали шептаться, и я понял, что мне это... нравится. Одна даже сказала, проходя мимо: «Круто выглядишь!» Стыдно, конечно, было, но этот трепет — когда тебя замечают, — он остался со мной. С тех пор и тянет к такому.
Юлька засмеялась, глядя на меня сбоку и прикрыв рот рукой, и её глаза загорелись.
— О, я тебя понимаю! А я ещё помню, как в лагере, лет в десять, мы с подружкой нашли где-то колготки с люрексом. Надели их под шорты, а потом шорты сняли и бегали по лесу, притворяясь феями. Вожатая нас поймала и отругала, но я до сих пор помню, как круто они блестели на солнце. А еще... помню, как в четырнадцать на даче надела шорты — короткие, я их сама обрезала до предела, и сверху топик, который еле держался. Помню, как ткань тёрлась о кожу, как ветер скользил по бёдрам. Соседский парень смотрел через забор, и я сделала вид, что не замечаю, а сама думала: «Вот оно, я могу быть такой».
Юлька шагнула ближе, её лосины блестели, и я видел, как её грудь чуть вздрагивает под футболкой.
— Мы с тобой правда похожи, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Эти лосины вчера... я надела их, думая о том же. Как тогда, у реки, или на даче. Страшно было, если честно. Но... и круто одновременно.
— Точно, — кивнул я. — Стыдно, страшно, но так приятно...
Мы замолчали, но это молчание было тёплым, уютным. Между нами росло что-то общее — не просто интерес к обтягивающим вещам, а понимание этого странного коктейля из стыда, страха и удовольствия. Юля шла чуть ближе, чем нужно, и я чувствовал, что эта прогулка — только начало. Юлькины лосины — телесные, глянцевые, тонкие, как вторая кожа — обтягивали её ноги и бёдра, подчёркивая каждый мускул, каждый изгиб ягодиц, которые слегка покачивались с каждым шагом.
Продолжение