Ночь в квартире родителей Инги была густой, как чернила, только тонкая полоска лунного света из щели в шторах разрезала темноту. Две кровати стояли в паре метров друг от друга, скрипя, когда кто-то шевелился. Инга лежала на спине, в пижаме с выцветшими ромашками, глядя в невидимый потолок. Её сердце колотилось — не от страха, а от смутного, тёплого беспокойства, которое она не могла назвать. На второй кровати копия — та, что вернулась с Сорока Островов, — дышала ровно, но слишком чётко, будто не спала, а ждала.
Инга сглотнула. Тишина давила, но любопытство жгло сильнее. Эта другая Инга, её отражение, закалённое боями и страстью, пережила то, о чём она, земная девчонка, только грезила в робких фантазиях. Бои на мостах, голографическое небо, Дима. Особенно Дима. Она знала его — земного, с неловкой улыбкой и привычкой теребить волосы. Ей нравилось ловить его взгляд в школьном коридоре, но дальше мечтаний её смелость не шла. А копия... она любила его, там, где всё было настоящим — кровь, страх, любовь.
— Не спится? — голос копии был мягким, с лёгкой хрипотцой, как после глотка чего-то крепкого. В темноте он звучал ближе, чем должен был.
Инга вздрогнула, пальцы стиснули край одеяла. Она хотела ответить небрежно, но голос выдал:
— Да... думаю про Острова. Как там было?
Копия хмыкнула — коротко, с лёгкой насмешкой. Инга почувствовала тепло на щеках, хоть темнота скрывала румянец. Она ненавидела эту слабость — свою наивность, жадность к чужим историям. Но копия не была чужой. Она была ею, только смелее, жёстче, знающей.
— Как было? — переспросила девчонка-двойник, в тоне её мелькнула ирония. — Жёстко. Мосты почти что дрожали, ребята орали, деревянные мечи били так, что кости трещали. А потом... были ночи, когда мы забывали про всё.
Инга затаила дыхание. «Ночи» — слово упало, как камень в воду, и круги разошлись по её телу, тёплые, тревожные. Она знала, что копия говорит о Диме, но не решалась спросить прямо. Стыд — липкий, знакомый — шевелился в груди, как будто она делала что-то запретное, просто слушая.
— И... что вы делали? — её голос был тише шёпота, почти мольба.
Кровать копии скрипнула, будто она повернулась лицом к Инге.
— Всё, что хотели, — сказала она, и в её словах было что-то манящее, тёмное. — Там не было времени думать. Бои, кровь, а потом — он. Дима. Он был... не такой, как твой.
Инга ахнула, едва слышно. «Твой» резануло, как нож. Копия знала, что она думает о Диме, знала, как она краснеет, когда он проходит мимо. Знала, что её чувства — детские грёзы, а не то, что было на Островах. Стыд кольнул глубже: копия видела её насквозь, её слабости, мечты. Но Инга не могла остановиться.
— Не такой? — переспросила она, голос дрожал, но в нём была жадность, которую она ненавидела в себе. — Какой он был?
Копия хихикнула, тихо, но этот смех был как прикосновение — тёплое, с острыми краями.
— Смелый. Грубоватый. Не тот, кто теребит волосы и улыбается в коридоре. Он дрался, как зверь, а потом... смотрел на меня так, будто я — единственное, что держит его в живых.
Инга сжала бёдра под одеялом, дыхание стало неровным. Она представляла Диму — не земного, а другого, с кровью на руках и этим взглядом. Пальцы дрогнули, тронув край пижамы, но она отдёрнула руку, как от огня. Стыд был невыносим: копия знала, что она чувствует, знала, что её тело предаёт. Но мысль, что эта Инга с Островов — её зеркало, её душа —
Баб люблю я молодых