Максим впервые примерил колготки — случайно, из любопытства, пока родителей не было дома. Тогда он еще не понимал, почему тонкий нейлон, обтягивающий ноги, вызывает такое странное волнение. Спустя годы он научился скрывать эту маленькую слабость: упаковки с «женскими» вещами прятались в коробке из-под жесткого диска, а моменты, когда можно было надеть их без риска, стали редким удовольствием.
Но сегодня всё было иначе.
Его девушка Катя уехала на выходные к подруге, оставив на кровати аккуратно сложенные вещи — среди них были черные матовые колготки. Максим замер, чувствуя, как сердце бьется чаще. Он долго смотрел на них, будто пытаясь оправдаться перед собой, но в конце концов вздохнул и потянулся.
Колготки скользнули по коже, как вторая натура. Он закатал джинсы выше колен, чтобы чувствовать их лучше, и поймал себя на мысли, что улыбается. В отражении зеркала его ноги казались... другими. Более гладкими, изящными. Женственными.
— Ну и что? — пробормотал он, проводя ладонью по бедру.
Но затем раздался звук ключа в замке.
— Макс, я забыла... — Катя замерла в дверях, ее взгляд скользнул вниз.
Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Максим почувствовал, как кровь приливает к лицу.
— Я... — он не знал, что сказать.
Катя медленно подошла, опустилась на корточки перед ним и провела пальцем по шву на колготках.
— Тебе идет, — наконец сказала она, и в ее голосе не было ни насмешки, ни отвращения.
А потом рассмеялась:
— Но если хочешь, у меня есть еще кружевные.
И в этот момент Максим понял — границы, которые он сам выстроил, были куда тоньше, чем нейлон на его коже.
Тёплый румянец залил щёки Максима, но напряжение понемногу отпускало. Катя смотрела на него не с осуждением, а с любопытством — будто разглядывала новую, неожиданную грань человека, которого, казалось, знала вдоль и поперёк.
— Ты... не против? — он осторожно провёл ладонью по колготкам, словно проверяя, не исчезнут ли они под прикосновением.
— Против чего? — Катя улыбнулась, доставая из сумки те самые «кружевные». — Ты же не воровал их, не портил мои. Носишь аккуратнее, чем я, — она кивнула на безупречно ровные швы. — Так в чём проблема?
Максим рассмеялся, и смех прозвучал странно — будто что-то тяжёлое оторвалось от груди и разбилось.
— В том, что это «не по-мужски»? — Катя плюхнулась рядом, протянула ему чёрную ленту с ажурными цветами. — Слушай, а кто вообще решил, что нейлон — только для женщин? Вон, футболисты под трико надевают.
— Но они же не... — он замялся.
— Не получают от этого кайф? — она подняла бровь. — А если бы получали — мир бы рухнул?
Максим молча взял колготки. Тонкие, почти невесомые, с узором, который должен был казаться ему «не тем». Но почему-то не казался.
— Примерь, — Катя подтолкнула его локтем. — Если стесняешься — я выйду.
— Останься, — он выдохнул.
Снимать джинсы перед ней было странно — не потому, что она не видела его без штанов, а потому, что сейчас это значило больше. Но Катя не пялилась, не отпускала колкостей. Она болтала о пустяках, пока он осторожно натягивал кружево, и лишь когда он расправил складки, тихо присвистнула:
— Блин... Действительно идёт.
Максим подошёл к зеркалу. Отражение было не «женственным» — оно было *его*. Только мягче, как будто без брони.
— Можно я... иногда? — он повернулся к ней.
Катя закатила глаза, но улыбка выдавала её.
— Да ради бога. Только если надумаешь в юбке щеголять — дай мне первой посмотреть.
Она потянулась к нему, и нейлон зашуршал под её пальцами. Границы, которые он боялся переступить, оказались всего лишь
Лена и Пикачу