Ответом было лишь рычание. Николай рванул с неё рубашку, оголив загорелую грудь. Соски уже стояли, твёрдые от возбуждения и стыда.
Он впился в них ртом, глотая её стоны. Алёна закинула голову, выгнулась.
— Да... да, Коля... возьми меня... здесь...
Он спустил с неё трусики, одним рывком сдернул их вниз. Алёна была вся влажная, дрожащая от напряжения.
— Ты такая... — он задыхался. — Такая... после них... но всё равно... МОЯ.
Он расстегнул молнию на шортах, освободив член, который пульсировал от напряжения. Не стал тянуть — одним резким движением вонзился в неё.
Алёна вскрикнула — не от боли, а от острого чувства наполнения. Она вцепилась ногтями в его спину.
— Глубже... сильнее... пожалуйста...
Николай трахал её яростно, резко, сжимая бёдра, будто хотел стереть всё, что случилось накануне.
Каждое движение сопровождалось глухими стонами. Алёна обвивала его ещё крепче, грудь тряслась в такт толчкам.
— Да... вот так... я твоя... только твоя... — бормотала она, слёзы и стоны перемешались.
Он склонился к её уху:
— Скажи... что я лучше... чем они... скажи...
— Лучше... только ты... я... я люблю тебя... — прошептала она сквозь хрипы.
Темп ускорился, тела слились в единое пульсирующее целое.
И когда Николай, с рыком, кончил в неё, Алёна тоже вскрикнула, сотрясаясь в оргазме, будто выплеснула наружу всю вину, всё желание, всё отчаяние.
Они остались так — сплетённые, тяжело дыша, не размыкая объятий.
Наконец, Николай уткнулся лицом в её шею.
— Прости... что я... всё это начал... — выдохнул он, уткнувшись в её плечо, голос дрожал.
Алёна медленно провела пальцами по его волосам, касаясь так, будто боялась отпустить.
— Не нужно просить... — её шёпот был едва слышен, но в нём звучала пугающая откровенность. — Я... уже не смогу остановиться.
Они остались в тишине, сплетённые, оба чувствуя: что бы ни ждало впереди — пути назад больше нет.
День тянулся вяло и тягуче. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и редкими вздохами. После утреннего разговора и бешеного, почти болезненного секса на кухонном столе между Алёной и Николаем повисло странное, гулкое напряжение.
Алёна переоделась в короткий лёгкий сарафан, тонкие бретельки которого постоянно спадали с плеч. Ходила по дому на босу ногу, будто не находя себе места. То вытирала пыль на полках, то переставляла тарелки на полке.
Николай сидел на веранде с банкой пива, глядя в сад, но мысли витали совсем не о погоде. Перед глазами всё снова и снова вставали сцены прошедшей ночи. И одна мысль свербела: что будет вечером?
Внезапный скрип калитки заставил обоих вздрогнуть.
На тропинке появился Семён. В одной руке он нёс пару бутылок пива, в другой — ключи от сарая. Вид у него был почти небрежный, но взгляд... взгляд цеплял.
Он не спеша поднялся по ступенькам веранды, бросил короткий взгляд на Алёну, словно невзначай зацепив её загорелые бёдра, открытые подолом сарафана.
— Привет, соседи, — произнёс хрипловато. — Пива не хотите? День сегодня жаркий, сам еле живой.
Голос у него звучал ровно, буднично, но в глазах таилась всё та же тёмная искра.
Николай посмотрел на него спокойно, но губы чуть дрогнули.
— Давай. Проходи.
Семён поставил бутылки на стол. Краем глаза он скользнул по Алёне. Та стояла у входа в дом, одной рукой держась за косяк. Сарафан был чуть приподнят — ветерок приподнял подол, открывая гладкие бёдра.
Мазохистка