потом лениво скользнул глазами по Алёне — по её открытому плечу, по бёдрам, приоткрытым подолом сарафана.
— Думаю, вечером можно не мудрить, — проговорил он, голос звучал хрипло, будто специально ниже. — Соберёмся у меня. По-простому. Без карт. Без официоза. Для себя...
Он сделал глоток, облизал губы.
Алёна затаила дыхание. Пальцы невольно сжали край сарафана.
Николай отпил пива, медленно поставил бутылку на стол. В голосе прозвучала спокойная, почти лениво-ироничная нотка:
— А может... у нас? Чего туда-сюда бегать. Стол накроем, места хватит. Свои же.
Он скользнул взглядом по Семёну, тонко улавливая напряжение, что вдруг легло в воздух.
Алёна сидела молча, сердце стучало так, что казалось — сейчас выскочит наружу.
Алёна сидела молча, сердце стучало так, что казалось — сейчас выскочит наружу.
Николай сделал ещё глоток пива, покатал бутылку в пальцах.
— А Толян? — небрежно спросил он, взгляд по-прежнему оставался спокойным, но в глубине блестела настороженность. — Тоже будет? Или как?..
Семён чуть прищурился, хмыкнул.
— Меня, думаю, хватит... — проговорил он медленно, чуть протягивая слова. В голосе скользнула едва заметная усмешка.
Он скользнул взглядом по Алёне. Та не выдержала и опустила глаза, пальцы крепче сжали подол сарафана.
Семён поднялся, провёл ладонью по рубашке, словно расправляя складки.
— Ладно... Не буду мешать. До вечера, — произнёс он, не глядя уже на Николая, взглядом словно поглощая Алёну.
— Ладно... Не буду мешать. До вечера, — произнёс он, не глядя уже на Николая, взглядом словно поглощая Алёну.
Он медленно развернулся, спустился с веранды. Скрип калитки — и тишина.
Алёна всё ещё сидела, будто приклеенная к стулу. Сердце стучало в ушах.
Николай поставил пустую бутылку на стол, встал, потянулся. Несколько мгновений он просто смотрел на жену.
— Пойдём... — тихо сказал. — Надо собраться.
Алёна подняла на него глаза — в них плыла смесь тревоги, желания и чего-то ещё, неоформленного.
В спальне висела томная полутьма. Занавески были чуть прикрыты, но сквозь щели пробивались полосы света. Пыльные лучи ложились на кровать, на комод, на зеркало в полный рост.
Алёна молча открыла шкаф, стала перебирать вешалки. Платья скользили под пальцами — одно за другим.
— В чём... мне быть?.. — голос дрогнул. Она не оборачивалась, но чувствовала за спиной взгляд мужа.
Николай подошёл ближе. Обнял её сзади, ладони легли на талию.
— Так, как тебе... комфортно. Но... — он чуть склонился к уху. — Я хочу, чтобы ты нравилась себе. И... чтобы он видел.
Алёна вздрогнула от этих слов. Пальцы замерли на лёгком платье — чёрное, почти прозрачное, с тонкими бретельками и глубоким вырезом. Без белья под ним оно оставляло мало простора для воображения.
— Это?.. — спросила тихо, будто проверяя границы.
Николай кивнул, не отпуская.
— Да. Если... ты готова.
Алёна глубоко вздохнула. Тело уже горело изнутри. Она медленно сняла сарафан, осталась обнажённой. Молча достала чёрное платье, накинула на плечи. Ткань прилипла к коже, холодя соски, которые моментально затвердели.
Николай смотрел, не отводя взгляда.
— Шикарно... — проговорил он хрипло. — Он с ума сойдёт.
Алёна покраснела, но в глубине глаз мелькнула искорка.
— А ты?.. Ты сможешь... смотреть?.. — спросила она почти шёпотом.
Николай провёл ладонью по её бедру, подол платья чуть приподнялся.
— Смогу. Потому что ты — моя.
Алёна дрожащими пальцами поправила волосы, посмотрела в зеркало. Её дыхание участилось — в отражении стояла другая женщина. С распахнутыми глазами, с горящей кожей.
— Тогда... ждём гостей, — выдохнула она.
Николай усмехнулся, провёл пальцем по её спине.
— Да. Ждём...
В доме снова повисла напряжённая тишина. Стрелки часов тянулись к вечеру.
Вечер опускался на дачу медленно, как густой мёд. Воздух стал тёплым, чуть липким. В саду
О том, как меня сделали подругой моей же девушки