почти на всю глубину. Его живот прижался к её ягодицам, а член нависал внутри, давя на каждую точку, будто искал то, что Семён так и не достал.
Семён всё ещё молчал, но глаза его были напряжены. Он видел, как Алёна отдаёт себя. Не из-за карты. Не по желанию мужа. А потому что сама захотела. Своим телом.
А Толян — стонал. Его руки гладили её поясницу, грудь, он чувствовал, как она принимает его. Как внутри плотно, горячо, как она пульсирует, втягивает.
Когда он вошёл до упора, Алёна задрожала. Он был слишком глубоко, и ей пришлось расставить колени шире, выгнуть спину сильнее — приспособиться под него, принять форму, которую он навязывал.
Это было животное подчинение. Но с оттенком сладости, как будто она только сейчас по-настоящему вкусила, что значит быть желанной каждым сантиметром тела.
Толян замер, когда оказался полностью внутри неё. Его член, тяжёлый, толстый, тёплый, пульсировал в самом центре её, заполняя до краёв, распирая изнутри, словно выдавливая остатки воздуха. Алёна зажмурилась, ощущая давление во всех точках сразу — будто он надавил не только на тело, но и на всё её нутро.
Он не двигался сразу. Только держал. И ждал.
Её бёдра дрожали, пальцы вцепились в простыню. Её разум метался: всё слишком, слишком ярко, слишком остро, слишком реально. Но тело не отказывало — наоборот, оно подалось назад, словно хотело почувствовать ещё больше. Внутри — влажно, плотно, жарко, и этот жар шёл вверх, к груди, к горлу, к вискам.
— Хороша… — выдохнул Толян, склонившись к ней. Его ладони легли на её талию, пальцы сжались. — Прямо сделанная под меня…
И он начал двигаться.
Первый толчок — медленный, с хлюпанием. Его член почти вышел, потом снова вернулся в неё, глубоко, одним гладким движением. Алёна всхлипнула, её тело прогнулось, влагалище сжалось, будто хотело его удержать.
— Да… — вырвалось у неё, и этот звук был уже не её — более низкий, хриплый, животный.
Толян повторил — теперь чуть быстрее, чуть сильнее. Медленные, тягучие толчки, с каждым разом всё глубже, всё увереннее. Алёна чувствовала, как её мышцы расслабляются, как она становится мягче, податливей, как каждый вход вызывает новую волну удовольствия, почти болезненного.
Грудь билась о матрас, соски горели. Её клитор снова набух, и каждый толчок отдавался в нём — тонкой, звенящей нитью. Рот приоткрылся, язык чуть высунулся, дыхание сорвалось в хрипы.
Потеря контроля началась незаметно: в том, как она начала сама двигаться в ответ, в том, как руки больше не держались за простыню — они потянулись назад, к Толяновым бёдрам, будто хотели оставить его в себе.
— Чёрт, Алёна… — простонал он, увеличивая темп. Его живот шлёпал по её ягодицам, ладони шлёпали по коже, оставляя жаркие следы.
Она больше не думала. Она плыла. Она стонала — громко, срываясь, будто каждое его движение выбивало из неё остатки прошлого. Остатки правил. Остатки себя.
Он вбивался всё глубже, уверенно, ритмично, и в какой-то момент Алёна поняла: она вся — внутри этих движений. Влажная, раскрытая, забывшая, кто она такая.
И она кончила — внезапно, беспощадно. Её тело выгнулось, влагалище затрепетало, как будто само вбирало в себя его. Громкий стон, хриплый, почти срывающийся в плач, вырвался из горла, когда волна оргазма накрыла её до самого затылка.
А Толян только вцепился крепче.
— Не думай, что на этом всё, — прошипел он, склоняясь к ней, прижимая к себе, — ты только разогрелась, девочка.
Он вытащил член почти до кончика — и резко вбил обратно, так, что из её горла вырвался стон. Алёна едва успевала дышать — каждый толчок как удар, как волна, смывающая
Типа дневник