почти незаметно — единственная щель в броне спокойствия. Он привык доминировать, подталкивать границы, но сейчас Николаев взгляд — острый, как лезвие бритвы — прорезал привычный сценарий. Под столом его нога, ещё секунду назад давящая на её лодыжку, отстранилась. Алёна почувствовала это движение как внезапную пустоту — будто оторвали липучку с раны. Её взгляд метнулся к Семёну, и она поймала в его глазах вспышку того же недоумения, что клокотало у неё в груди. Он не ожидал, что Коля решится на такое.
Семён медленно положил стакан на стол. Его руки — обычно такие стремительные, грубые — сейчас двигались словно в замедленной съёмке. Каждая жилка на тыльной стороне руки напряглась, выдавая внутреннюю борьбу.
— Чё, Сёмыч, струсил? — Толян хлопнул его по плечу, но Семён даже не дрогнул.
Его глаза встретились с Алёниными — впервые за вечер без намёка на усмешку. Взгляд был тяжёлым, как свинцовая пуля. Она прочитала в нём вопрос, на который не было ответа: «Ты этого хотела?» Алёна отвела глаза, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Её тело помнило его руки на своей коже, но сейчас это воспоминание обожгло стыдом.
Николай щёлкнул колодой, раздавая карты с механической точностью, но пальцы предательски дрожали. Каждое движение кисти возвращало его в тот вечер — запах сосновых шишек в беседке, хриплый смех Семёна и... её губы, обхватившие толстый член соседа.
— Коля, ты чего застыл? — Толян тыкнул вилкой в его руку, выдергивая из кошмара. — Карты-то давай, а то солнце взойдёт, пока мы тут!
Николай вздрогнул, машинально закончив раздачу. Алёна сидела напротив, поджав под себя ногу. Она потянулась за стаканом, и Николай поймал её взгляд — тёплый, с едва уловимой дрожью вины.
Первый кон.
Карты легли на стол с сухим шорохом. Николай раздал последним себе — привычный жест, отточенный за годы игр с женой. Но сегодня пальцы скользили по крапам карт как чужие, будто вспоминали другое прикосновение: её волосы, спутанные в кулаке Семёна.
— Ну чё, мужики, открываемся? — Толян шлёпнул ладонью. Его рубаха расстёгнута до пупа, обнажая бледный живот с седыми волосками.
Алёна прикрыла карты ладонью, будто пряча не столько цифры, сколько мысли. Николай заметил, как её взгляд скользнул к Семёну — быстрый, как укол.
Семён:
— Вскрываемся.
Он бросил карты на стол с размахом, будто кидал кости в казино: 17.
Семён усмехнулся, откинувшись на спинку стула. Его руки потянулись к пряжке ремня, и Николай вдруг вспомнил, как те же пальцы впивались в бёдра Алёны, когда она, задыхаясь, пыталась принять его толщину.
— Чего замерз? — Толян хлопнул по столу. — Или трусы уже мокрые?
Семён встал, шорты упали на пол с тяжёлым стуком застёжек. Под ними — серые семейные трусы, туго обтягивающие массивный силуэт. Даже в полумраке беседки было видно, как член, полуприкрытый тканью, дёрнулся, будто приветствуя зрителей.
— Доволен? — Семён развернулся, демонстрируя волосатую спину, и Алёна невольно отвела глаза. Николай поймал её взгляд — в нём мелькнуло что-то знакомое: не стыд, а возбуждение.
— Тебе бы в цирке выступать, — фыркнул Толян.
Семён уселся, развалив ноги шире. Его нога коснулось Алёниной под столом, и она дёрнулась, как от ожога. Николай заметил это. Заметил, как её рука потянулась поправить сарафан, не скрывая дрожь в пальцах.
Второй кон.
Колода шуршала, как осенние листья под сапогами, а Николай ловил себя на том, что считает не карты, а вздохи Алёны. Она сидела, прикрыв грудь краем сарафана,
Николь